Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Апрельская песня Евгения Крылатова

Апрельская песня Евгения Крылатова Фото: из личного архива Евгения Крылатова

Детство прошло стороной, а молодость – зря, если не слышали песен Евгения Крылатова. Разве возможно было, засыпая, хотя бы однажды не пропеть: «Ложкой снег мешая, ночь идёт большая?..» Или не приласкать преданного пса, пританцовывая: «Это знает всякий. Это не слова. Преданней собаки нету существа!..» Мы уходили во взрослую жизнь под «Взмывая выше елей…», бодрили себя в дворовых баталиях «Вжик, вжик, вжик, кто на новенького?», и все хотели, чтобы «Прекрасное далёко» совсем не было к нам жестоко. Насколько наши впечатления совпадают с реальными ощущениями Евгения Крылатова, мы спросили у самого композитора «в юном месяце апреле».

Среди фабричного шума

– Евгений Павлович, вы свои первые качели помните?

– Не помню, чтобы у нас во дворе стояли качели. Рос на окраине Перми – заводской район на отшибе назывался Мотовилиха. Как таковых дворов между домами и не было. Вдоль дороги, которая спускалась вниз, стояли деревянные дома деревенского типа.

– Это было послевоенное время…

– Я родился 23 февраля 1934 года. Мне исполнилось 7 лет, когда началась война. Родители по поводу дня рождения торжеств не устраивали, банкетов, как принято сейчас, не проводили. Конечно, поздравляли. Мама меня очень любила и что-то готовила – картошечку, пироги… Но это было уже после войны, когда стало полегче. В доме стоял чёрный репродуктор. По нему транслировалась очень хорошая музыка – симфоническая, оперная. В годы войны в Пермь эвакуировали из Ленинграда Кировский театр, после чего в городе появилась сильная балетная школа. Я так тянулся играть, что маленьким, в 6–7 лет приходил домой и, услышав музыку по репродуктору, возбуждённо махал ручками, будто дирижёр. В 8 начал заниматься, и родители отдали меня в музыкальную школу. Когда немного подрос, раз в неделю по понедельникам ездил на бесплатные симфонические концерты в Театр оперы и балета.

– Выходит, у вас в детстве всё складывалось с точностью до наоборот – не как в песне: «Мы маленькие дети. Нам хочется гулять»? Вам хотелось заниматься?

– Ну, гулять-то я любил. У нас с ребятами сложилась своя компания. Частенько играли в баскетбол, который я очень любил. А дома вообще не было никакого музыкального инструмента. Я свои детские пальчики раскладывал по бумажной клавиатуре в самоучителе игры на фортепиано. До сих пор сохранилась газетная гармошка с расположением всех октав. Сейчас думаешь о том, как было тяжело. А тогда подобных мыслей не возникало. Утром встал, мама улыбается, бежишь по 40-градусному морозу мимо домов, а из труб дымок поднимается… Прибегал в школу, находил свободный класс и занимался. Первым в доме, как это ни странно прозвучит, появился рояль. Мне его выделили во временное пользование в районном управлении культуры. Инструмент был огромный и полностью занимал одну из двух наших комнат: за его размеры я его называл «чёрный крокодил». Позже мама нашла и купила у беженки из Ленинграда подержанный мини-рояль. У меня покатилась ладная жизнь. Поступив в музыкальное училище, против правил остался учиться и в обычной общеобразовательной школе. Мне нравилось. Когда на 4-м курсе училища решил поступать в Свердловскую консерваторию, из Московской консерватории пришло приглашение принять участие в смотре для способных учащихся музыкальных училищ. Мы поехали с другом. Я показал свои первые небольшие наброски и вернулся обратно в Пермь готовиться к поступлению в Свердловск. Уже успел забыть об этой поездке, как из Москвы в училище пришло на моё имя официальное письмо-приглашение с рекомендацией к поступлению. Внизу стояла подпись декана композиторского факультета, автора оперы «Декабристы» Юрия Александровича Шапорина. Среди его учеников Евгений Светланов, Родион Щедрин, Эдуард Артемьев. Конечно, я откликнулся и поехал в столицу. Много лет спустя, окончив консерваторию, пройдя непростой цикл жизненного пути, сменив не один угол и разменяв восьмой десяток, въезжая в композиторский дом на улице Чаянова, где в годы моего студенчества жил лауреат сталинских премий, профессор Шапорин, я вдруг подумал: «Нарочно не придумаешь!»

– В дипломе у вас стоит подпись Дмитрия Шостаковича…

– Этой подписью очень горжусь. Шостакович был председателем экзаменационной комиссии.

Фото: из личного архива Евгения Крылатова

Метаморфозы мягких форм

– «Детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда…» – это о времени, когда поступили?

– Вы знаете, нет. Я приехал с рабочей окраины, из заснеженной Перми и поступил в консерваторию. Для меня оказалось счастьем там учиться. По коридорам ходили Шостакович, Свешников, на старших курсах учились Щедрин, Ашкенази, Пахмутова… У нас на курсе сложилась замечательная компания – я, гениальный Альфред Шнитке, Эдуард Захаров, Алемдар Караманов... Неважно было, кто, откуда или из какой семьи. Так что годы учёбы – самые прекрасные и лёгкие годы. На поле битвы я вышел уже после консерватории, когда у меня не было ни прописки, ни квартиры, ни заработка. Единственное, что я к этому времени имел – жену и ребёнка. Первые работы, благодаря которым стало известно о существовании композитора Крылатова, вышли, когда мне исполнилось 37 лет. А до этого шла борьба за выживание: частные квартиры, печное отопление, удобства на улице, не на что жить…

– И как жена с вами трудности преодолевала?

– Севиль была совершенно уникальной женщиной. Мы вместе прожили почти 60 лет. Она подарила мне двоих детей. Три года назад она, к сожалению, нас покинула... Супруга трудностей не замечала и жила духовными понятиями. Возможно, потому что выросла в скромности и была сестрой потрясающего музыканта Караманова. Наша случайная встреча в коридоре студенческого общежития для меня обернулась большой удачей. В 1957 году мы поженились. На свадьбе было два друга – Дарик, как мы называли Алемдара (Караманов. – Ред.), и Альфред Шнитке: денег на застолья не было.

– Но вы тоже могли сбежать от трудностей… Так ведь бывает...

– Я бы, романтичный юноша-фантазёр, никогда так не поступил…

– Наверное, не раз приходилось себя отстаивать, как герою «Песенки о шпаге»? «Вжик, вжик, вжик, уноси готовенького. Вжик, вжик, вжик, кто на новенького?»

– Конечно приходилось, но у каждого своя форма утверждения. Когда шёл к ключевому моменту, я не действовал так, как люди, которые пробивают стену. Я, наоборот, разворачивался с мыслями: «Значит, в этот раз не судьба». Но со мной сразу происходила удивительная вещь. Метаморфоза. Рядом неожиданно появлялся человек и помогал мне пробить брешь в этой стене. Мой друг – замечательный композитор, который обладает обаянием, талантом, – когда чего-то добивался, вёл меня за собой.

– Вы говорите об Александре Зацепине?

– Да. Удивительный человек. 10 марта ему исполнилось 92 года. Мы познакомились в Доме творчества композиторов под Иваново, куда он, как и я, приехал по путёвке. Вместе играли в пинг-понг. С тех пор дружим. Однажды привёл меня на «Союзмультфильм», где снимали «Умку», и говорит режиссёрам – мол, как хотите, а музыку мы будем писать вдвоём. Так как авторы рассчитывали на него одного, услышав о двоих, расстроились, но Александр Сергеевич к тому времени уже имел авторитет и его условия всё-таки приняли. Однако, когда дело дошло до работы, он буквально «исчез», оставив мне возможность заявить о себе. Так появилась «Колыбельная медведицы», после которой я «попал в обойму». Меня стали приглашать. Пошли фильмы с моими песнями – «Достояние республики» («Шпаги звон, как звон бокалов». – Ред.), «Ох уж эта Настя!» («Лесной олень». – Ред.), «Приключения Электроника», «Три белых коня» («Чародеи». – Ред.)…

Скрипка времени

– Среди песен были те, от которых вы сами не ожидали успеха?

– Все такие. Почему? Потому что, работая композитором в кинематографе, относился к своей деятельности как к ремеслу. Я не подходил к роялю с мыслями о том, что создам шедевр, который будет петь весь народ. Скорее придерживался высказывания Петра Ильича Чайковского: «Ленивых вдохновение не посещает». Поэтому, получив заказ, садился и писал. Более того, в 60-е или 70-е годы о критериях успеха даже не задумывался. Мне в голову не приходило, что «Колыбельная» из «Умки» станет одной из популярных песен. Ей сейчас 50 лет, а её по-прежнему слушают и поют. А когда Константину Бромбергу к фильму «Приключения Электроника» принёс свои «Крылатые качели», режиссёр вообще расстроился: мол, не такую песню он хотел видеть у себя в картине.

– Однажды вы сказали, что большинство ваших самых известных песен написаны в основном легко – мол, к хорошим стихам и музыка хорошая появляется. Неужели ничего не приходилось переделывать?

– Дело в том, что я из тех композиторов, которые пишут только на готовые стихи. Слова диктуют и подсказывают ритм, характер. Не помню особенных творческих мук, но, конечно, случалось что-то переделывать. В тех же «Качелях», где музыка ломает конструкцию текста, запев понадобилось увеличить на четыре строки. В результате припев вышел длинным, распевным…

– У вас имеется собственное объяснение музыкальному началу? Как трактуете природу своего композиторского творчества?

– Пытался дать объяснение, но уже повзрослев, в зрелые годы. Думаю, любовь к музыке связана с моим отцом. В 15 лет он остался сиротой, пошёл работать на завод и на первые заработанные деньги купил музыкальный инструмент – не балалайку или гармошку, а скрипку. Заметьте, он жил почти в 100 километрах от Перми – в Лысьве. Поразительно, но в этой глубинке он нашёл преподавателя, который был учеником знаменитого Леопольда Ауэра – основателя русской скрипичной школы в Петербурге. Отец научился играть на скрипке, а потом самоучкой освоил рояль. Будучи человеком из простой рабочей семьи, мастером цеха, увлекался именно классической музыкой. У него был прекрасный баритон, которым он пел арии из опер. Никто не понимал, откуда талант, почему он взял в руки именно скрипку? Когда появились пластинки, он покупал записи произведений Бетховена, Шопена. А мама из простой семьи, где было шестеро детей. Она, как самая старшая, чтобы не быть нахлебником, девочкой пришла на уральский завод, где и познакомилась с папой. Она знала народные песни, притчи. Вот такие два разных человека сошлись друг с другом и во мне.

– Всё-таки «Прекрасное далёко» чаще было к вам, скорее, жестоко?

– В феврале мне исполнилось 84 года. За плечами не малый период. 20 лет прошло с того времени, как многих моих друзей не стало… Конечно, всё было – и трудности, и радости. Большой травмой для меня стала смерть мамы. Она ушла в 58 лет. Я не мог оправиться два года. Теперь не стало жены. Но жизнь не кончилась. Стараюсь относиться к ней философски – надо жить и радоваться тому, что есть.

– С каким ощущением провожаете «день вчерашний, когда бьют часы на старой башне» (игра слов из песни «Бьют часы на старой башне»)?

– Я провожаю этот день с благодарностью...