Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf

Большие перемены Светланы Крючковой

Большие перемены Светланы Крючковой

В февральские дни московская публика погружена в поэзию Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, поэтов серебряного века. В трёх столичных залах – поочерёдно в МДМ, ЦДУ и ЦДХ – каждый вечер похожая картина: на сцене стоят стол, светильник, горит приглушённо свет, играет гитарист, и… целый мир любви, который зрителю открывает Светлана Крючкова. Ей не нужны модные инсталляции, звуковые и световые спецэффекты, массовка, оркестр. Под аккомпанемент гитары она одна – читает, рассказывает, поёт, играет. И этого достаточно, чтобы под конец вечера понять: «Мне хочется жить!». Народная артистка России рассказала, почему общается со зрителем на языке поэзии.

В чём счастье

Билеты не достать. В зале аншлаг. В век ТВ-безумия и интернет-вседозволенности зрители ловят каждое слово, будто боятся упустить что-то очень важное для себя. Я удивлён. Светлана Николаевна предугадывает мой первый вопрос.

– Чем Вы объясняете такой интерес к поэзии?

– На моих глазах умирали люди, которые ещё вчера имели всё, а сегодня были немощны и уже ни за какие деньги не могли вернуть здоровье, жизнь. Мы все ходим под Богом и не надо этого забывать, нужно оставаться человеком. Всегда. И утверждать в новых обстоятельствах вечные ценности. А они просты: любить и быть любимым, иметь любимую работу, хороший отпуск, здоровье. Когда началась перестройка, на нас из-за границы хлынул целый поток так называемого «искусства». А оказалось, на нас слили помойку, в которой мы едва не утонули. И когда это поняли, захотелось другого уровня – вечных ценностей, которые и звучат в поэзии. В 90-е годы это было не модно, а теперь интерес вернулся. Опять захотелось слушать настоящее. И потому залы всегда полные.

– Откуда у популярной артистки театра, кино и всенародной любимицы такой порыв – читать поэзию?

– Я вышла на сцену с лёгкой руки Юрия Абрамовича Башмета. На одном из фестивалей дирижёр услышал, как я читала стихи. Он час прослушал, а потом взял меня за руку и сказал: «Вы знаете, никогда не думал, что это может так звучать». После этого я каждый вечер читала ему стихи. Когда вернулась в Ленинград, пошла в филармонию приобрести абонемент для пятилетнего сына. Неожиданно режиссёр филармонии спросила меня, не читаю ли я стихи. Я сказала, что читаю… Баратынского, Пушкина, Лермонтова, Бунина, Тютчева, Самойлова, Бродского, Цветаеву, Ахматову…

Она предложила назначить дату выступления. Я её до сих пор помню – 19 ноября 1995 года. Окрылённая похвалой Башмета, дала согласие, а когда пришла домой, мне стало плохо: зачем я это сделала? Ведь до этого читала только на кухне и в домашней гостиной. Но выступление состоялось, и с тех пор я читаю стихи. В октябре 2012 года в Париже читала Марину Цветаеву. На днях получила приглашение из Чехии, где тоже в программе Марина. В феврале прилетела из Франции: на юбилейном вечере Евтушенко читала его стихи, встречалась с нашими художниками, которые в прошлом уехали из России, – Михаилом Шемякиным, Борисом Заборовым, Олегом Целковым.

– А со старшим сыном удалось повидаться?

– Ой, конечно, удалось. Мы встречались на Монмартре. Дмитрий приехал с женой и с моим чудесным внуком, которого я обожаю. Хотя жена сына француженка, мальчика зовут не Антуан, а по-русски – Антон. Ему два года и два месяца. Сын общается с ним только по-русски, показывает наши мультфильмы и читает русские сказки. И когда мы приезжаем, разговариваем на русском языке. Так что русская культура мимо него не пройдёт. Летом вместе отдыхали в маленьком немецком городке недалеко от Баден-Бадена. Тишина, покой... Там живут немецкие бабушки и дедушки, которые меня не знают.

– Песенки те же внуку поёте, что пели раньше своим детям?

– Стихи читает и песни поёт сейчас папа. Когда Антон был меньше, показывал пальцем на диск с моими песнями и говорил: «Баба». Это означало, что нужно включать проигрыватель. Сейчас у него есть диск с записью колыбельной песни «О ленивой мышке», которую я исполняю с детским театром «Саманта». А мой младший сын Александр, которого внук очень любит и называет «дядя Гитара», поёт для него любимую песенку из «Бременских музыкантов».

– Вы производите впечатление счастливой женщины…

– Это моё счастье, что у меня двое детей, я всегда была замужем, чего могло не быть. Ведь многие артистки моего поколения остались либо без мужа, либо без детей. В 90-е годы, когда на нас всех наплевали, люди «уходили», не выдержав несправедливости. Меня спасло то, что я обязана была быть поддержкой. Я знала, что на меня опираются мои дети. Значит, я капитан. Глядя на тебя, люди должны успокаиваться и знать: вырулим туда, куда нужно. Поэтому я не люблю продюсеров, которые в истерике кричат: «Я закрываю картину! Я меняю артистку!..» Ты капитан – стой и улыбайся, что бы ни случилось. Женская интуиция и моя звезда вели меня всегда правильно. Я всегда была очень влюбчивая, я очаровываюсь людьми – теми, кто меня окружал, и теми, которые когда-то жили. Когда меня спрашивают: «Вы ищете в социальных сетях друзей?», я поднимаю руку вверх, показываю на книги, стоящие в шкафу до четырёхметрового потолка, и говорю: «Вот мои одноклассники, вот мой круг общения». Когда я жила в Москве, была немножко другим человеком. И жизнь была другой.

– Какой?

– Я была немножко девочкой, всегда чувствовала себя ученицей. В один прекрасный момент влюбилась в оператора Векслера и разом, не оглянувшись, бросила Москву и, не забрав документы из МХАТа, уехала в Ленинград! Без театра, без приглашения! Просто к мужчине, которого любила. И Валентин Гафт мне тогда сказал: «Дура, куда ты едешь!» Через два года, когда я уже работала в Большом драматическом театре, мы с Сергеем Юрьевичем Юрским привезли в Москву спектакль «Фантазии Фарятьева». Валя, склонившись, положил мне голову на плечо и повторял: «Милая, милая…» То, что казалось движением назад, для меня оказалось движением вперёд. Потому что я попала в театр к Товстоногову.

Спринт на длинной дистанции

– Как это удалось?

– Георгий Александрович меня вызвал к себе: «Мне сказали, что вы хотите у меня работать?»

– А кто же не хочет у вас работать? – ответила я вопросом на вопрос. Он предложил попробовать роль в течение трех месяцев – мол, если сыграете, то возьмём в труппу, если нет – расстанемся друзьями. Я согласилась и осталась. В театре всё было другим: стиль, среда, темп. Спектакль выпускали быстро – через 2-3 месяца репетиций. Роли совершенно разные. В 26 лет я получила главную. Товстоногов умел внушить актёру веру в себя. Как-то при мне ему сказали: «Это слишком сложно. Она это не сделает». А он ответил: «Она прекрасная артистка и сделает всё, о чём я её попрошу». У меня выросли крылья…

– А актёрское окружение как Вас приняло? Ведь БДТ Товстоногова – что ни артист, то имя…

– У нас была железная дисциплина. Как Олег Басилашвили сказал: «Это была добровольная диктатура». Георгий Александрович – режиссёр с гениальной интуицией. Он из начинающих артистов делал артистов настоящих. Сергей Юрский, Зинаида Шарко, Олег Борисов, Эмма Попова, Наташа Тенякова, Владислав Стрижельчик, Кирилл Лавров, Олег Басилашвили... Я сразу попала в такую команду и почувствовала себя «своей». Я никогда не боялась играть рядом с большими мастерами. Некоторые говорят: «Не буду, на его фоне буду плохо смотреться». А я играла. До ухода из жизни Товстоногова – в каждом его спектакле. И когда ушла рожать ребёнка (что в театре делать боялись), мне сказали: «Он выгонит тебя. Он этого не любит». А Товстоногов позже очень смешно сказал: «Крючкова завела в театре моду рожать!». Когда родила, у меня изменились формы. Он меня вызвал и сказал: «Светланочка, я думаю, что вам и театру будет выгодно, если вы будете играть один спектакль – «Волки и овцы» – с полной заработной платой». Он знал, что у меня грудной ребёнок, муж после инфаркта и при этом никакой помощи. Я ему говорю: «Я в платье не влезаю». А он отвечает: «Платье мы перешьём». Он мне продолжал давать уже другие главные роли и включил в число «своих» артистов, через которых транслировал свою режиссёрскую позицию.

– Какие роли любимые, какие – неудачные?

– Любимая – первая. Это Люба в «Фантазиях Фарятьева». А вообще все свои роли люблю, потому что являюсь адвокатом своих героев, а не прокурором. Провала не было. Но я не очень любила Аксинью в «Тихом Доне». Во-первых, я не считала и не чувствовала себя красавицей. Во-вторых, роль была непривычно маленькая. Сейчас мы это называем «флэшбэк». На протяжении спектакля я возникала из тумана воспоминаний Григория, которого блестяще играл Олег Борисов. Мне не хватало разгона. Ведь спектакль как музыкальное произведение. В нём увертюра, завязка, развитие, кульминация, кода. И здесь как в беге – есть стайеры, есть спринтеры. Я знаю, как распределять силы на длинной дистанции: где бежать, где идти, а где передохнуть. У Аксиньи этого не было, потому что роль, в сущности, была функциональной.

– Большинство зрителей Вас всё-таки знают по работам в кино. Был момент, когда почувствовали популярность?

– Да, конечно! Это было на следующий день после выхода «Большой перемены». Я жила в Москве. Рядом с домом накануне утром открылась станция метро «Октябрьское поле». Я шла по залу и люди, которые шли навстречу, оглядывались и улыбались. А потом появились дети – более раскованные, они вслед начали кричать: «Нестор Петрович, Нестор Петрович!». Это был тот самый случай, когда я поняла, что проснулась знаменитой.

– На съёмочной площадке Вас тоже встречали мэтры отечественного кинематографа – Евгений Леонов, Михаил Глузский… Какими запомнили великих актёров?

– Если находишься с такими актёрами в кадре, ты не можешь от них отставать: нужно чувствовать их на уровне органики, осмысления и понимания. И при этом ты учишься этике. Евгений Павлович всегда был прост. Он никогда не давал понять, я – народный артист, а вы – мелюзга. Этого в нём не было. Я с ним снималась в четырёх фильмах, работала на выездных концертах. Он иногда дразнил меня: «Светка-Светка! Я по-це-лу-у-у-я-ми по-кро-о-о-ю…» И губы выдвигал... Я смеялась до слёз. Он был крайне скромный, доброжелательный, но даже уставший никогда не говорил: «Отойдите, надоели! Не видите, я устал!». Никогда не забуду, как Глузский научил меня правильно давать автограф. В первый вечер после съёмок фильма «Премия» пошли в ресторан поужинать. Стали подходить люди, просить автографы. Мне было 24 года, и я поставила какую-то закорючку. А Михаил Андреевич говорит: «Так нельзя давать автографы». А я же с характером: «А почему?» Он говорит: «Непонятно! Вы должны полностью писать фамилию. Внятно. Чтобы человек взял в руки и увидел: «Ага, это Глузский, это Крючкова». С тех пор автографы ставлю полностью: «С. Крючкова».

У плиты настоялась

– Вы сказали, что дело было в ресторане. Насколько помню, Вы их не любите…

– Я их терпеть не могу, но вынуждена ходить, когда нахожусь на гастролях. Я люблю дома накрыть стол. Когда Юра Векслер снимал Шерлока Холмса, в любой момент мог приехать с кем угодно – он знал, что дома всегда есть первое, второе и пирожок. Я пекла из песочного, дрожжевого теста, сладкие, несладкие… Помню, Саша Адабашьян и Вася Ливанов пришли, увидели, сколько у меня приготовлено, и говорят: «Такое впечатление, что у тебя муж Роман Филиппов». Помните его? Он был такой большой! Я же родилась на юге, в Кишинёве, а южане устроены несколько иначе северян. Мой младший сын когда-то сказал: «Мама, ты готовишь лучше, чем играешь». Когда приезжает невестка, готовлю фаршированные перчики. Хотя они далеки от французской кухни, она ела с удовольствием. Как-то на одну ночь взяли к себе японскую органистку. Она маленькая, худенькая, но во время ужина аж четыре перца съела. Дети говорят, что такого борща, как у меня, нигде не ели. У нас дома все готовят. Муж – главный специалист по мясу. Я привыкла стоять у плиты, но так настоялась, что сейчас стараюсь это делать реже.

– В Москве есть места, которые Вы стараетесь посетить?

– Конечно. Когда сын приехал со своей супругой первый раз, я показывала места, связанные со МХАТом. Когда поступила, прибежала на центральный телеграф на Тверской (тогда Горького) и в трубку на весь зал орала: «Мама, я поступила!». Не «меня приняли», а «я поступила». Я же три года поступала в театральное училище. Меня не брали. Каждый раз срезали на последнем туре. Провалившись, работала на ЗИЛе. Потом ходили на Тишинскую площадь, где меня приняла подруга, когда мне негде было жить.

– Это как?!

– Нынешние лимитчики юридически очень подкованы. Они приезжают в Москву и сразу цапают кого-нибудь, оформляют отношения или быстро рожают ребёнка, потом разводятся, подают на алименты, что-то отсуживают. Мы были другие. Когда я развелась с мужем, директор МХАТа меня вызвал и сказал: «Вы только, пожалуйста, не выписывайтесь от мужа. Всё-таки у вас постоянная московская прописка». Это потом мне сказали, что нужно было, наоборот, немедленно выписаться, и мне бы выделили общежитие, прописали, поставили в очередь на жильё. А ещё лучше – пойти к Олегу Николаевичу Ефремову. Он всем помогал. Уже позже, когда не стало Юры и я осталась одна с ребёнком, мне почти никто не протянул руку помощи, только Олег Николаевич постоянно интересовался: «Как дела у Мити? Если надо помочь – только скажи!».

– А популярность часто выручала?

– Да. Олег Янковский однажды сказал: «В нашей стране нужно быть или очень богатым, или очень знаменитым». Богатой я не стала, а популярность помогала. Как правило, люди мне встречаются с желанием помочь. Правда, иногда встречаются и те, которым кажется, что моя жизнь – мёд.

– Вы производите впечатление сильной женщины. В жизни мешает категоричность, принципиальность?

– Мешает. Никита Сергеевич Михалков иногда смешно говорил: «Крючковой не наливать, сейчас правду начнёт говорить!». Теперь я практически не пью – разве бокал сухого белого вина, но когда происходит колоссальная несправедливость, молчать не могу. Поэтому и мои творческие вечера отличаются от других. Я откровенна со зрителем. Это не все любят.

– А Ваши слабые стороны?

– Раньше говорила: «Чем взрослей я становлюсь, тем меньше меня интересуют мужчины и больше – дети». Теперь моя слабость – только дети. И коты.

– Вышла Ваша книга с более чем говорящим названием «Мои большие перемены». Какие моменты в жизни считаете переломными?

– Ответ на ваш вопрос – в моей книге. Это – откровенный монолог, обращённый к читателю, зрителю. В моей книге нет прямой хронологии: эмоциональные ассоциации. «Большие перемены…» Никакими другими словами не могу объяснить мой внезапный переезд из Москвы в Петербург, три моих замужества… Добавим к этому роль матери двух сыновей и бабушки. Меня дважды судьба возвращала с того света, и если она вернула меня на Землю, значит, мы не всё ещё успели сказать друг другу.

– Как часто возникал вопрос: «Стоит ли об этом писать?»

– Такие моменты были. Один из них касался артистки, которая на съёмках «Большой перемены» вела себя, как считаю, по отношению ко мне бестактно. И я об этом всё-таки написала. Правда, частично. Совсем не сказать этого не могла, думая о молодых артистах, которые тоже ранимы и, столкнувшись с тем же, могут не выдержать. И один начинающий артист, прочитав отрывок, признался, что я ему помогла. Он тоже оказался в аналогичной ситуации и решил, что в нём действительно что-то не так. Но оказалось, этот момент в жизни нужно просто пройти. В древности говорили: «Помогая другому подняться в гору, ты сам приближаешься к вершине».

– Что самое сложное в профессии?

– Человеком оставаться, чтобы голову от популярности не снесло. И не надо думать, что, сыграв одну роль и став популярным, можно этим бравировать. Молодость – не та карта, на которую надо ставить. Каждый день рождаются те, кто моложе тебя и талантливей. Поэтому надо достойно идти своей дорогой и каждой новой ролью доказывать в этом году то, что в прошлом не умел или не знал. Ногу нужно тянуть, как в балете. Чем выше, тем больнее: тем завтра легче будет её подымать. Мало быть одарённым, нужно быть трудолюбивым и трудоспособным – работать 24 часа в сутки. Артист – это изнурительная жизнь. Поэтому я не хотела, чтобы мои дети были актёрами.