Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Горький вкус Абрау-Дюрсо

Горький вкус Абрау-Дюрсо

После войны Галина Пидько оставила балет, но обрела Театр кукол

Фаина Раневская привела её в драматический театр, Сергей Образцов – в Театр кукол, но она навсегда осталась верна балету, куда юную Галю в конце 30-х годов позвала знаменитая Уланова. Мечтала девочка у станка о партии Одетты на сцене Большого, а в 18 лет ушла добровольцем на фронт, где выполняла уже другие па-де-де – перед бойцами, на брезентовом тенте посреди опушки леса, под прикрытием зениток. В памятные дни Битвы за Москву ветеран войны, награждённая медалями «За победу над Германией», «50 лет Вооружённых сил СССР», медалью Жукова, памятным знаком «Фронтовик 1941–1945», рассказала, какой вкус у фронтового шампанского.

По зову Улановой

Родилась в Москве. Мама – выпускница института благородных девиц, папа в годы НЭПа имел небольшой магазинчик. В 30-е его арестовали. Дочь помнит ночь, когда к дому подъехал чёрный воронок, так, будто это было вчера:

– Мы с сестрой Соней очень испугались, спрятались под стол и оттуда наблюдали, как огромные сапожищи расхаживают по комнатам, и их владельцы забирают наши вещи. Незнакомые люди складывали в холщовые мешки инкрустированные столовые приборы, хрустальные вазы, шёлковые скатерти – пока не забрали всё, что смогли. Отца, как выяснилось позже, расстреляли на следующий день после ареста, но нам об этом ничего не сказали, и мама, того не ведая, целый год раз в месяц носила в тюрьму ему передачи. От государства на семью мы получали три кусочка хлеба. Два – мне с сестрой, а третий, свой, мама не ела, сушила и берегла для отца. Чтобы выжить, продавала оставшиеся вещи и на вырученные деньги собирала и вновь относила в тюрьму очередную посылку. Не представляю, как она выжила. Вскоре её тоже забрали, меня с сестрой определили в детский дом, но спустя два месяца маму отпустили, и мы вернулись обратно...

…Однако Галина Николаевна, как и многие её ровесники – дети первых советских пятилеток, – на суровую власть обид за родителей не держит.

– Я любила советскую власть, – рассуждает героиня. – Нас учили бесплатно, а на лето вывозили в пионерский лагерь. Государство бросило клич: дети за отцов не отвечают! Правительство призвало искать, находить и показывать талантливых детей педагогам при театрах. По всей стране для подрастающего поколения возводили дома и дворцы пионеров, строили детские учреждения для занятий физкультурой, спортом, творчеством. Среди них были и школы балета. И однажды нас, нескольких человек, привезли в школу при Большом театре. Мы понятия не имели, где оказались. Стою, смотрю, а в комиссии сама Галина Уланова. Меня все критически осмотрели и вынесли заключение: «Коротконожка». А Галина Сергеевна тогда сказала: «Она не коротконожка – хорошо сложена и пропорциональна». После её слов меня приняли в балетную школу. Я была счастлива. Нас прекрасно учили, а тут война…

Сладкий тир-бушон

– Вам было 16 лет, когда она началась...

– Мы перешли в 9-й класс. Почти в полном составе – около 20 человек – решили всё бросить и рвануть на фронт. Правда, я маленького росточка была. Нас определили в ансамбль Дворца культуры железнодорожников. В коллективе певцы, музыканты, танцоры, хор… Но я рвалась на фронт. В конце концов нас разбили на бригады, и меня отправили в распределительную часть. Приезжаем. 80 человек. Нас кормить надо, а мы довольствия получить не можем, потому что имеем статус гражданского населения. Несколько месяцев ходили «нахлебниками», перебиваясь тем, что достанется. Так продолжалось до тех пор, пока не сообразили нас перевести в военные. Присягу принимали как все бойцы. Помню, на слове «клянусь» у меня слёзы из глаз потекли, и я от волнения за знамя ухватилась. Слышу, как говорят: «И эта на фронт… Она же совсем маленькая!» А я в ответ: «Нет, только на фронт!» Понимаете, ведь моего отца объявили врагом народа, и этот позор, думала, могу только кровью смыть. Мы все были патриотами.

– И вас взяли?

– Да, в 1943 году, после присяги, определили в 9-й отдельный эксплуатационный железнодорожный полк, с которым дошла до Берлина. Я была самой младшей. Все меня называли «Малыш». В тот год наши войска начали наступление.

– Что теперь вспоминаете при упоминании о войне?

– Дороги… Нас, артистов, всё время перебрасывали из одной части в другую. По всем фронтам. Наша группа была на самых горячих рубежах, потому что мы были прикреплены к полку, который, случись взрыв на каком-то участке линии, по первому сигналу отправлялся на передовую его восстанавливать. Мы за ним! Если не стреляют, везут в открытых машинах. Справа, слева – везде покойники, горы раздутых трупов, внутренности на деревьях. Не только людей, но и животных. Похоронные части не успевали погибших хоронить. Ой, сколько беды… Нам, женщинам, приходилось особенно тяжело – жили в товарных вагонах, в палатках. Никаких условий! Помню, как зимой прикоснёшься ночью головой к внутренней перегородке в вагоне поезда, а наутро волосы к ней так примерзали, что невозможно было их отодрать. Но фронтовые концертные бригады солдатам были очень нужны. В редкие минуты затишья мы стремились поднять боевой дух бойцов и облегчить страдания раненых – музыкой, песнями, танцами, стихами. Как правило, эти минуты наступали ближе к обеду. По негласной договорённости около полудня противоборствующие стороны прекращали огонь для передышки. Во время такого затишья две машины, как правило, кузов к кузову, с открытыми бортами съезжались, между ними натягивали брезент, который и служил сценой, устанавливали занавес – и мы начинали выступление. Всё было по-настоящему – как в театре.

– Только стреляли не холостыми… Разное, наверное, случалось?

– На всю жизнь запомнила Абрау-Дюрсо. Лето, жара. 12 часов дня. Пить хочется, а воды нет. Немцы, отступая, взорвали весь город, склады с пресной водой, в том числе колодцы. Но местные жители подсказали – в трёх километрах под землёй скрываются подвалы-хранилища с её запасами. Бойцы отправились, но ничего, кроме шампанского, в них не нашли. Приносят за кулисы целый ящик. А нам выступать. Мы уже стоим нарядные, в гриме. Пить хочется невыносимо. Воды нет. Что делать? Ну, налили нам по кружке. Я немного хлебнула. Старшие разрешили. Чуть-чуть. А оно такое сладкое, вкусное… Я немного отпила, и мы выходим танцевать вальс Шопена. Делаю тир-бушон (tire-bouchon – приём во время кружения, при котором нога в полусогнутом положении поднимается и откидывается на 90 градусов. – Ред.), и мой «шопеновский» пуант улетает прямо на поляну. Бойцы наперегонки кинулись его поднимать – человек двадцать. Я заканчиваю танец, а они, придерживая за розовую ленточку, как сокровище, несут мой крохотный, 32-го размера, пуант – так осторожно, так трепетно… Все «наши» – кто был на сцене – плакали. Многие солдаты, если не все, балет впервые видели. Для них мы были люди из другого мира.

Дымок от шампанского

После выступления танкисты нам тогда подарили сделанные вручную из нарезанных прутиков палочки-тросточки. Мы с ними вернулись к себе в палатки. Один музыкант из оркестра сказал: «Бросьте вы их. Вам что, двух ног не хватает? Не накликайте беду!» Его слова оказались пророческими. На следующий день машины с костюмами вместе с инструментами и начальством выехали пораньше, а нам дали выспаться до 4 утра. Несмотря на раннее утро, бойцы нас проводили – дарили полевые цветы. Мы вышли и направились пешком не по дороге, а по обочине. Было страшно. Знали, рядом, под Новороссийском, немцы. Тишина стояла гробовая. Нас, девчат, 12. Все с подаренными прутиками. Мужчины рядом. И вдруг, среди этой тишины летнего утра, воздух пронзает выстрел. Не в мужчин, а в женщин! Мы бросились врассыпную! Бегу, под ногами всё смешалось – трава, земля… Молюсь, вроде не ранило. Раздаётся второй… И чувствую на бегу, что ноге горячо. Подняла юбку – а там полный сапог крови. Вижу, ко мне наши ребята бегут. Разорвали свои рубахи на бинты, и нас на своих кальсонах вместо носилок понесли назад. Всех 12 девчат несколькими очередями ранили. Кто в нас стрелял, знал, кем мы были… Балетным метились в ноги, певицам – в горло. Ниночку нашу там и похоронили. Не раз потом вспоминали и Абрау-Дюрсо, и музыканта со своим пророчеством…

– Как выкарабкались? Ведь могли вообще лишиться ноги? Для танцовщицы смерти подобно…

– После нескольких операций начиналась гангрена: ногу решили ампутировать. Но к тому времени открылся Второй фронт, и в госпиталь, в котором лежала, приехали американцы. Узнав, что я балерина, специально для меня передали антибиотики, которых у наших врачей в распоряжении ещё не было. Впрочем, как и многого другого. Вместо наркоза давали стакан водки. Если не помогало – два. Мне обкололи всю ногу, и воспаление ушло. Ногу сохранили. До самого Берлина дошла. Под Рейхстагом наши ребята встали вплотную друг к дружке, а меня за ворот схватили и подняли на плечи, и я углём на стене написала: «Москва – Берлин, 9-й эксплуатационный».

– Какое впечатление на советскую девочку произвела столица Германии?

– Город опустел. Нас расквартировали в пустом доме, с качелями и детской площадкой во дворе. Когда зашли на кухню, на плите стояли ещё тёплые чайники… Сама плита была газовая. Увидев её, подумала: «Вот оно, счастье!» Ведь у нас готовили на буржуйке и дровах – ничего другого не видели. Поначалу к плите боялись даже подойти. Но самым памятным моментом для нас стал победный концерт 1946 года в берлинском театре. Этот знаменательный день никогда не забуду. В ложах сидели англичане, американцы, французы, русские. Я танцевала польку из «Маскарада» и татарский танец. После концерта публика нам аплодировала стоя, забросав всю сцену цветами.

…Там же, в Берлине, молодая Галя Аскерова вышла замуж за фронтовика Николая Пидько. Свадьбу сыграли вместе с такими же молодыми, но так сильно повзрослевшими однополчанами. Одну – на четыре пары. Раздобыли у немцев припасы и праздновали четыре дня! Они были счастливы, потому что победили и остались живы! Когда вернулись домой, окунулись в мирную жизнь.

Танцевать, как прежде, Галина Николаевна уже не могла. Однажды познакомилась с Фаиной Раневской. «Малыш, – сказала Фаина Георгиевна, – пойдём с тобой дружить». Взяла её под руку и привела в театр. А вскоре в Театр кукол её позвал Сергей Образцов: «Ты рождена кукольницей – возьми куклу». Она её взяла и уже не отпускала. Начала ученицей, продолжила актрисой, и в 1957 году получила на фестивале молодёжи и студентов за роль Мальчиша-Плохиша звание лауреата. Освоив мастерство сцены, занялась преподавательской работой. Дочь – заслуженная артистка России Наталья Рязанова. Теперь подрастают уже правнуки. Её поздравляли министры, генералы, великие артисты. Была знакома с Плисецкой, Райкиным, Этушем… Аркадий Хайт посвятил ей строки: «…и, сменив пуанты быстро, правду, нет ли говорят, ты была в армейской форме всех красивей из девчат…»

Последние 11 лет Галина Николаевна живёт среди тенистых аллей Дома ветеранов сцены имени А. А. Яблочкиной. За окнами по веткам скачут озорные белки, щебечут драчливые воробьи. В комнате микроволновка, холодильник, телефон, цветы. Несколько раз в день все жители большого театрального дома собираются в столовой, где им накрывают столы. По праздникам в гости в этот славный уголок Москвы наведываются уже звёзды мирного времени и наших дней – Иосиф Кобзон, Александр Калягин, Мария Голубкина, Дмитрий Певцов, Анастасия Волочкова… В октябре 2017-го Галине Пидько исполнилось 93 года. За плечами без семи лет век. Её все благодарят – за мир, за спасённую красоту, за радость жизни! Нашей героине она стоила самого дорогого – танца. Война, проклятая, виновата…

С Анастасией Волочковой

Фото: из личного архива Галины Пидько