Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Бессознательные игры разума Никиты Макарова

Бессознательные игры разума Никиты Макарова Никита Макаров. Фото: Ирина Павлова

Никита Макаров родился в Москве, вырос в Европе. Расписывал своды Храма Христа Спасителя, Ново-Иерусалимского и Хотьковского монастырей. Его картины, написанные темперой по дереву, воссоздают настроение русской средневековой живописи, приграничное с европейским взглядом. Для знатоков и поклонников его творчество более чем символично. «Московский художник, мастер пейзажа и яркий представитель московской академической школы живописи…» – пишет пресса; «В своих работах Никита Макаров вступает в своеобразный диалог с яркими представителями французского неоимпрессионизма и американского модернизма: Пьером Боннаром, Жоржем Сёра, Эдвардом Хоппером… Параллели сопоставлений создают интереснейший, многоаспектный диалог…» – продолжают критики и рецензенты. В Государственном музее архитектуры имени А. В. Щусева 5 февраля открывается выставка, на которой художник представит более 30 работ.

Картина «Полдень. Прочида»

Камни из детства

– Никита, сложно в наши дни художнику найти свой стиль и почерк, когда так много написано?

– Сложно. Потому что много информации, прежде всего визуальной, которую приходится наблюдать, оставаясь верным самому себе.

– Быть на кого-нибудь похожим – свойство сегодняшнего времени?

– Ни на кого не похожим в наше время быть практически невозможно: того, что ни на что не похоже, не существует. В искусстве всегда присутствуют темы, оставленные большими мастерами, к которым хочется возвращаться, продолжать, вдохновляясь ими и интерпретируя их. Особенно если они совпадают с твоим внутренним миром, мировоззрением и видением предметов.

– Темпера из этого видения стала близкой? Техника из детства или уже приобретённая?

– Приобретённая. Моё второе образование монументальное (после Московского государственного академического художественного училища памяти 1905 года окончил Московский художественный институт имени В. И. Сурикова). Мой выбор частью обусловлен знанием и опытом, вынесенными из мастерской Евгения Николаевича Максимова. Мне импонировали каноны классического искусства, техника Средневековья, когда широкое распространение получили темперы на клеевой основе, на грунте и на доске. Они выработали определённый порядок процесса построения искусства. Но сейчас многое изменилось. Технологии не стоят на месте. Я активно добавляю акрил. Появились высокотехнологичные краски, грунты, с которыми приятно работать. Они дают желаемый результат и зачастую превосходят старые приёмы с помощью клея.

Фото: Элен Павлова

– А что может быть из детства? Навыки из прошлого сейчас находят применение?

– Дело в том, что определения «из детства» или «приобретённые навыки» в данном случае не могут быть равноценными по смыслу, так как в детстве сложно получить какие-то навыки. В дневниках Николая Гумилёва я встречал замечательные слова, с похожими мыслями столкнулся недавно и у Тарковского. Гумилёв писал о том, что детство поэта должно быть либо счастливое, либо очень несчастное. А Тарковский, когда его спрашивали про «Иваново детство», пытаясь провести параллели, говорил, что у каждого художника в детстве должно быть детство. И в этом детстве должны появиться камни или эмоциональные артефакты, на которые он в дальнейшем опирается всю свою жизнь. Очень важный момент. Художник должен уже из детства нести в сознании образы, с которыми он в дальнейшем работает. Это сакральные артефакты памяти. Если их нет, опять же цитируя Тарковского, маловероятно, что человек станет художником.

– Есть «камни», которые дошли до наших дней?

– Я помню их очень хорошо. В нашей семье всегда присутствовал какой-то культурный антагонизм между родителями: мама – человек абсолютно западноевропейский, а отец, наоборот, почвенник. Поэтому мне, видимо, в контексте их полемики, удалось взять немножко и того и другого.

– Всё в творчестве переплелось?

– Конечно. Возвращаясь к первому вопросу о поиске собственного стиля и почерка, я хотел бы добавить, что не приветствую бессистемное поглощение любой информации. Быть полиглотом знания и при этом уметь всё осмыслить, проанализировать, систематизировать и облечь в какую-то форму – задача архисложная. Человеческий мозг сейчас сильно перегружен: нам очень легко потеряться в этом потоке. Об этом, кстати, говорят многие священники, и не только Православной церкви.

– Не нужно искать смысл там, где его нет? Просто оформлять увиденное, понятое и прочувствованное в сюжет?

– Думаю, да. Надо уметь отделять культуру от субкультуры и видеть отсутствие культуры в принципе. При этом надо понимать, что для прочтения классического искусства необходимо обладать определённым знанием.

«Весна. Кьянти»

Дневники современности

– Почему городской пейзаж? Интерес к жанру вызван запросом или это обыкновенная любовь к городам и путешествиям, когда хочется частичку увиденного запечатлеть, воспроизвести и сохранить?

– Городской пейзаж – одно из направлений, с которым я работаю. Но в последние два года в основном превалирует погружение в природу ландшафтных видов. Если раньше в моих работах редко появлялся человек, то теперь даже архитектура встречается нечасто. Это своего рода автобиографический дневник длиной в 10 лет, диалог с прошлым, который я веду, обыгрывая сложившиеся конвенции жанра. И в то же время в нём есть образ современности. Мне хочется, чтобы люди вместе со мной прочувствовали эмоции, которые я испытываю от увиденного. Желание убедить зрителей в том, что мир такой, каким я его вижу, присуще любому автору, не только мне.

– Вы ищете пейзажи или, увидев, берёте в руки кисть?

– Всё зависит от внутреннего настроя и эмоционального состояния. Бывает по-разному. Имеет место и вдохновение. Помимо того что это работа, связанная со способностью к сосредоточенной собранности, должно присутствовать чувство полёта, инспирированное книгой, телефонным звонком, чашкой кофе, сигаретой, фильмом... В любом случае, чтобы коснуться темы, её надо пережить, прочувствовать. Я много езжу по России, люблю экстремальные поездки. В этом году ездили на вездеходах по Алтаю, Сибири – в места, куда практически невозможно добраться. Мне нравятся контрасты. Возникают картины внешнего мира, с которыми хочется работать, более глубоко осмысливая их. При этом важно игнорировать момент утилитарного туристического пейзажа. Очень важен характер места. Российские ландшафты наделены абсолютно другой энергетикой, нежели европейские. Сейчас я работаю над темой «Воспоминание одного лета». Сам разговор живописи мне интереснее, чем диалог объектов внутри живописи. Не так важно, какое время года за окном, важно, что, по определению многих живописцев, в природе существует сезонная красота. Отражение в картине зависит от характера беседы, которую хочешь начать. Художник, как Вергилий, ведет зрителя внутри выбранного сюжета…

«Весна. Белое дерево. Гарньяно»

– В своих работах вы используете литературу…

– У меня нет литературных аллюзий. Да, я использовал элементы, посвящённые литературному маршруту, русскому искусству за рубежом, но сейчас мне хотелось бы уйти в сторону чистой живописи и модернизма. Я стремлюсь создавать законченные произведения, соответствующие арт-объектам. Их можно было бы тактильно ощутить благодаря размеру, оформлению и технике. Многие говорят о присутствии дивизионизма и импрессионизма в моих работах, но последние картины более реалистичные и тяготеют скорее к гиперреализму.

– Хотите уйти от стереотипов и клише? Показать себя с другой стороны и предъявить возможности?

– Безусловно. Мне бы не хотелось оставаться тем, кем я являлся для публики последние годы. Когда меня просят повторить ранее написанные работы, я отказываюсь. Хочется, чтобы моё творчество развивалось. Мне кажется, что каждый художник решает определённые творческие задачи (и не только в искусстве), которые соотносятся с его пониманием времени и пониманием того, зачем он приходит в этот мир и как ему в нём прожить.

– Глобально…

– Не сказал бы.

«Рим»

Характеры времён

– Современный художник может позволить себе работать над картиной много лет?

– Почему нет? Вы наверняка знакомы с лентой «Дау», премьера которой прошла в Париже (проект Ильи Хржановского вырос из биографического фильма о советском физике Льве Ландау в тотальную инсталляцию, объединяющую кино, современное искусство, еду и т.д. – Прим. ред.). Это большое художественное произведение, на которое было потрачено много лет. Титанический труд. Нравится или не нравится – другой вопрос. Но я так не делаю. В этом моя особенность. Я живу одной картиной и никогда не веду параллельные работы, если они не являются либо триптихом, либо не объединены одной серией. Я работаю долго, много, но в своей технике быстро.

– У вас уютная мастерская. Располагает к работе. Что за раритетное кресло в центре стоит?

– Я люблю антикварную мебель. Это кресло куплено во Франции. Мне нравится аура старых вещей. Они уникальны и ни на что не похожи. Люблю эклектику. Нравится, когда за столом все стулья разные. Однажды мне антиквар сказал: «Характер стула, на котором сидишь, диктует характер беседы». Я покупаю спонтанно. Историям торговцев особо не доверяю. Очень люблю деревянную резную русскую скульптуру и садовую скульптуру в камне. Мне нравятся материалы, которые жили до нас и нас переживут. Последнее из совершенно случайно приобретённого – чудесный резной Херувим конца XVIII века из Костромской области. Он очень грубо сделан, но мне нравится его энергетика. Дерево – очень тёплый материал. И то, что я с ним работаю, отчасти мой подсознательный выбор. В моём творчестве заложена какая-то бессознательная игра разума: она просматривается в искусстве, которое я создаю.

«19 октября. Вольтерра»

– А есть ли в нём место музыке? Она помогает создавать картины?

– Всегда пишу под музыку. Всё зависит от настроения. Слушаю либо современную электронную, либо классическую музыку. Но я не причисляю себя к музыкальным эстетам.

– Вы расписывали Храм Христа Спасителя. Что вспоминаете о работе?

– Это была тяжёлая физическая работа на лесах на большой высоте. Около года мы расписывали центральный неф Преображенской церкви, который находится под храмом. Но я не писал лики. Я занимался архитектурой и фигурами. После мы работали в Новом Иерусалиме, в Покровском женском монастыре в Хотькове. Это был большой опыт.

– А если говорить о Москве, какие сюжеты близки здесь?

– Я родился и живу в центре Москвы. Покровка, Китай-город, Петровка, Чистые пруды… Но Москва прекрасна для меня тем, что лишена «камертона», связанного с моей художественной деятельностью. Мои визуальные аллюзии лежат за пределами столицы. Я сосредоточен на объекте изображения независимо от собственного местонахождения. Видимо, это из детства: то, что тогда отпечаталось в моём сознании, лежит за пределами географии. Очень мало в фокусе моего почитания художников, которые работали с Москвой. Усадьбы, парки – да, но от них мало что осталось. Духа этой Москвы уже нет, к сожалению. А чтобы создать картину, этот дух нужно уловить, поймать, так сказать.

– Сейчас в живописи мало социальных, бытовых, исторических картин. Общество отказывается от правды жизни?

– И социальных, и исторических картин достаточно. Просто эти работы созданы иным художественным языком: абстрактным, концептуальным, языком перформанса и инсталляции, – словом, не традиционным языком фигуративной живописи. Время не стоит на месте. Искусство вместе с ним. Меняются методы ведения диалога и его темы.

– Художник может быть сегодня свободен?

– Я свободен. У меня нет заказов. Ко мне человек идёт за поиском эмоций: то, что приобретается в частные коллекции, не пишется на заказ. Люди находят в моём творчестве частичку себя, и, если обстоятельства складываются, мою картину приобретают.

Репродукции: из личного архива Никиты Макарова