Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

«Кексы» в литературе

«Кексы» в литературе Евгений Гришковец выпустил новую книгу «Одновременно: жизнь». Это дневники одного года из жизни прозаика - гастроли, премьеры, воспоминания, переживания, встречи с друзьями и размышления по поводу происходящих событий. Но во время встречи с читателями в переполненном зале «Библио-Глобуса» поклонников интересовало совершенно другое: что Гришковец думает на самом деле.

Не как Виталий Бианки

Тексты сначала были написаны от руки и после продиктованы для сайта. Но теперь он не активен. Писать на сайт совершенно бессмысленно. В сетях со мной подружиться невозможно. Вообще подружиться сложно. Что можно сказать об этой книге? Она хорошая. Дневники получились лучше предыдущих, поскольку я стал писать меньше и тщательнее. Надеюсь, книга не испортит настроения и позволит провести 10 часов за небезынтересным чтением.

Не считаю полезным вводить возрастные ограничения на литературу, как это делается сейчас на обложках: 16+, 12+, 18+... Я был против этого, но, исходя из новых правил, на своих книжках указал бы 16+. Объясню почему. Школьная программа лишает тебя потенциальных читателей. Ведь сам факт того, что учитель даёт и требует читать, — насилие. Виталию Бианки уже всё равно, а мне нет. Ситуация похожа на ту, когда меня приглашают в банк выступить на юбилее. Я отказываюсь. Тогда мне предлагают арендовать мой театр и прийти на спектакль всем коллективом. Когда вновь не соглашаюсь, меня спрашивают: «Какая вам разница?». А разница в том, что одно дело, когда каждый из зрителей сам решил и взял билет, чтобы увидеть, а другое — когда его привели. Поэтому хочу, чтобы к молодым людям, которым через некоторое время исполнится 18-20 лет, самим пришло в голову желание читать мои книги. Но я категорически против аудиокниг. Когда в чтение вступает актёр — подменяется закон восприятия. Третье лицо разрушает связь между первым лицом — автором, и вторым — читателем. Литература — высшая форма искусства и восприятия. Если писатель написал книгу, её нужно читать, а не слушать. Иначе происходит подмена, появляется фальшивка, а литература превращается в сферу обслуживания человека в дорожной пробке, когда тот читает, когда едет, чтобы поставить галочку: «Бунин есть». Поэтому у меня только две аудиозаписи — это спектакли «Реки» и «Как я съел собаку».

Вообще, с того момента, как начал писать, я перестал читать литературу. У меня сейчас длительный период «нечтения». Я могу перечитать то, что необходимо для работы. Совершенно убеждён в том, что много читающие люди не всегда правильно читают. Настоящее чтение — это большая и серьёзная душевная работа. Могучую литературу ежедневно читать невозможно, так же как и черпать новые впечатления. Душа устаёт. Литература превращается в бесконечный сериал, жвачку, а не вызывает сопереживание, сочувствие — ЧУДО. Если этого не происходит, не нужно читать. Бессмысленно. Забываются имена, названия, суть.

Мама как критерий допустимости

Я очень долго выбираю профессию человека, о котором пишу. В роман «Асфальт» мне нужен был человек, который делает то, что всем понятно, потому что люди видят результаты его работы каждый день. Все испытывают необходимость в нём. При этом он не прячется от тюрьмы, не может на следующий день неожиданно стать банкротом или, наоборот, разбогатеть. Он находится в очень стабильном состоянии и при этом почему-то мучается и страдает. По-моему, нормальный, живой, приличный человек. Может, излишне чувствительный, но иначе он не стал бы моим героем. Я тоже излишне чувствительный, но со мной всё по-другому. Полагаю, писатель, артист, художник, композитор, музыкант — это человек экзотической профессии, который не может быть интересным читателю. Человек не верит в достоверность. Но я нормальный человек, который живёт ненормальной жизнью. Случилось это после того, как написал и поставил в Кемерове спектакль «Как я съел собаку». Для чего? Чтобы изжить из себя обиду. После службы на флоте мне снились какие-то жуткие вещи, после которых, просыпаясь, хотелось промыть глаза холодной водой. Что со мной случилось? Я повзрослел за один день. Меня лишили юности, отобрали, когда вдруг вырвали из университетской среды и привезли туда, где моя индивидуальность измеряется размером обуви, шинели и шапки. Остальное никого не интересует. Возможно, кое-кто из моих сослуживцев этого и не заметил. А д ля кого-то из глубокой деревни и вовсе служба осталась, возможно, самым ярким приключением в жизни. Но после того как увидел, что человек в один день может стать ужасен, понял: я так жить не могу и не хочу. В 1997 году решил уехать из Кемерова и организовал спектакль, пригласив на него маму. Когда собрался небольшой зал, понял, что рассказывать этого нельзя, потому что маму можно убить. Не нужно видеть, какой чудовищной может быть природа человека. И я по ходу стал менять текст, пока в процессе не возникло то, в чём ничего страшного нет. С тех пор для меня присутствие мамы — критерий того, что можно, а что нельзя...

Кино как приключение

У меня есть представление о том, как должна выглядеть современная литература. Я пишу не просто романы или рассказы, а литературу. И ни на кого не ориентируюсь. Это моё мнение по поводу того, какой она должна быть. Меня не устраивает театр, и поэтому создаю его таким, каким хотел бы видеть. Пишу и ставлю пьесы, которые сам хочу смотреть и знаю, что будет смотреть зритель. А каким должно быть отечественное кино, не знаю. Не умею его снимать и не представляю, как это делается: боюсь, что этому уже не научусь. Не смогу сформулировать задачи ни оператору, ни артисту. Но я всё равно найду фильм, который полюблю и буду смотреть. Поэтому в кино выступаю соавтором литературной идеи. А как пишется сценарий фильма, не имею представления. В этом я не компетентен, хотя очень люблю кино. Мне нравится сниматься. Это целое приключение — всегда весело, азартно. К тому же я всегда говорил, что для актёра съёмка — это довольно высокооплачиваемый отдых. Ведь в работе над книгой, пьесой, спектаклем я за всё отвечаю. А в кино актёр — существо безответственное. Ему формулируют задание, которое он выполняет. При этом заботятся — кормят, поят, обхаживают — и ещё за это платят. Весело! Возможно, режиссёры опасаются, что буду как автор какую-то «отсебятину» предлагать. Потому не зовут. Приглашали летом в одну картину. Спрашиваю: «О чём фильм?». Мне говорят: «Не важно. Главное, он будет сниматься в Крыму». Но фильмы с такой формулировкой не интересуют. Я очень хочу сниматься. По-моему, я хороший актёр (зал смеётся, аплодирует — Ред.), но меня не приглашают.

Обида как защитная реакция организма

Зависть сродни тому, что испытывал в детстве, когда хотел свистеть так же, как приятель. Не завидовал, а просто хотел — иметь такую же машинку, солдатиков, конструктор. Свистеть научился, а «хотеть» трансформировалось. Я не умею завидовать. Это точно. Обиды бывают... Но они быстро проходят. Ведь что такое обида? Это упрощение ситуации как защитная реакция организма: он плохой, я хороший. Он виноват, я нет. С определённого времени я не склонен к упрощению ситуации. Обидчивый человек живёт своими обидами, которые портят жизнь. Из-за них невозможно жить настоящим. Постоян-но будешь жить прошлым: обидели государство, система, родители, бывшая жена, друзья... В результате все кругом виноваты, а ты один чудесный живёшь в ужасном мире.

Лучше жить с довольно сложным человеком, к которому у тебя имеются вопросы, в более-менее неплохом мире.

Обидчивый человек живёт в ужасном мире. Поэтому можно посердиться, а потом нужно позвонить и поговорить.

Даже если есть ощущение его вины, не стоит в напряжении падать, что он опомнится и позвонит первым. Совсем не сложно это сделать самому. Но не прощать. Кто мы такие, чтобы прощать?

У меня не возникает мысли не подать руки человеку, если он думает иначе. Почему-то этого нигде нет — только у нас. Грузины, например, могут быть категорически

«...актёр — существо безответственное»

не согласны друг с другом, бесконечно ругаться, но одновременно петь песни за одним столом. Они разговаривают друг с другом. Я не буду разговаривать с человеком, который со мной не хочет говорить. Этот человек не хочет слышать — и диалог невозможен. В ненависти он глух и слеп. Гнев — самое страшное несчастье. Как-то поинтересовался у священника: может ли быть гнев праведным? Он ответил, что в церковных канонах такой формулировки нет. Это понятие появилось во время Отечественной войны 1812 года. Гнев праведным не может быть. Человек в состоянии гнева всё равно не услышит. С ним бессмысленно говорить — он будет ещё сильнее гневаться. Не сказал бы, что доброты сегодня не хватает. У кого-то её такой переизбыток, что он во спасение готов идти на радикальные поступки.

Совершенно убеждён, что во Вселенной нет больше планет, которые населяет разум. Если это допустить, то с нас, как говорится, взятки гладки и не требуется никакой ответственности. Ведь взяв бесконечную колоду карт, мы рано или поздно из неё вытянем туз. Говорю другу-физику: «Это же чудо, что у нас есть жизнь!». А он мне в ответ: «Нет, это случайность!». В мире так много непонятного, что могу жить не понимая. Но если человек говорит, что ему всё интересно, это значит, ему не интересно ничего.

Еду туда, где меня ждут

Не люблю быть туристом и мало путешествую. Кроме того, чтобы посмотреть, должна быть причина поехать. Я хочу поехать в Новую Зеландию. А Новая Зеландия хочет, чтобы я к ней приехал? Вот в Китае вышла недавно моя книга па китайском языке, и у меня появилась причина туда поехать. Мне очень интересно спросить: «Зачем вы её издали и что в ней поняли?». Я встречусь точно не с инопланетянами, а с людьми, которые её прочитали (при подготовке номера в печать стало известно, что поездка состоялась - Ред.). А просто ехать туристом смотреть на Великую Китайскую стену не хочу. Нужно ехать с определённой задачей. как это было со мной, когда меня взяли в экспедицию.

«Мой читатель не из тех, кто проводит время в библиотеках»

У меня была определённая задача — вести ежедневный дневник. Мы находились в море. Тексты отправлялись по спутниковой связи, и иногда на пересылку страницы уходило по 30 минут. Двое суток бушевал шторм в 8 баллов. Но я всё равно сидел и писал. У меня много причин побывать в Нижневартовске, Тюмени, Магадане, Хабаровске, Владивостоке. Меня там надут, и потому есть причина там быть. А в Лондоне не ждут. Я хорошо представляю своего читателя. Он очень похож на меня. Не «глотает» книги одну за другой. У него мало времени. Это мой соплеменник, который активно работает, учится. Мой читатель не из тех, кто проводит время в библиотеках...

...Гришковец останавливается, из зала слышится голос женщины: «Я вам кексы испекла. Хочу угостить. Вы не против?». Евгений с благодарностью принимает домашнюю выпечку: «Большое спасибо! В дороге очень кстати. Сегодня ночью улетаю...». Туда, где его ждут.