Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Константин Симонов – военкор, лирик, прозаик, отец

Константин Симонов – военкор, лирик, прозаик, отец Константин Симонов. 1964. Фото: Юрий Иванов / РИА Новости

В июльские дни 1941 года на Буйничском поле, под Могилёвом, в Белоруссии, поэт встретил Великую Отечественную войну

«От Москвы до Бреста нет такого места, / Где бы не скитались мы в пыли. / С лейкой и с блокнотом, / А то и с пулемётом / Сквозь огонь и стужу мы прошли». Это Константин Симонов написал о себе и товарищах – военкорах, которые первыми спешили сообщить о том, что происходит на линии фронта. Двумя годами ранее он посвятит своему соратнику по оружию, коллеге по литературному цеху Алексею Суркову слова: «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины, / Как шли бесконечные, злые дожди…» Вся его военная проза и лирика с передовой… Не раз оказываясь в шаге, а то и буквально по бокам зажатый смертью, как никто понимал, что значит выжить и в чём сила жизни. «Жди меня, и я вернусь. / Только очень жди…» Симоновские строки подхватили миллионы солдат. Через тысячи километров они, как завещание, неслись с передовой к любимым. И оттуда по всей линии Западного фронта эхом слышался ответ: «Ждём…» Глубоко личное стихотворение, адресованное Валентине Серовой, вырезали из газет, переписывали, заучивали наизусть и читали-читали-читали – как заклинание, как спасительную молитву… После того как его опубликовали на третьей полосе газеты «Правда», лирика Константина Симонова встала в ряд русской классики.

Константин Симонов (второй справа) среди солдат на фронте. 1944 год. Фото: Яков Рюмкин / РИА Новости

Из дворянского гнезда в советские люди

А родную мать Симонова стихотворение возмутило до такой степени, что она не удержалась и незамедлительно дала полный негодования ответ в той же стихотворной форме. В голове Александры Леонидовны Оболенской не укладывалось, как мог единственный сын написать строки: «Пусть поверят сын и мать / В то, что нет меня» – «…Чтоб я ждала, ты не просил / И не учил, как ждать, / Но я ждала всей силой сил, / Как может только мать…» – пишет Александра Леонидовна.

Княжна, выпускница Смольного института благородных девиц. После революции вопреки сносящему вся ивсё до основания большевизму не утратила стиля как в манерах, так и в лирике, сумев воспроизвести ритмический рисунок сына. Для неё он был вовсе не Константин, а Кирилл. Узнав, что её Кирюша сменил имя на литературный псевдоним Константин, возмутилась: «Константина не желала, Константина не рожала, Константина не люблю и в семье не потерплю! » Это произошло в конце 30-х годов. Приблизительно тогда же, когда в стенах Литературного института начинающий поэт встретил Евгению Ласкину. Оба студенты. Он о себе уже громко заявил стихотворением о венгерском писателе Мате Залке «Генерал», который сражается в Испании на стороне республиканцев. Стихи настолько пронзительные и искренние, что по Москве ходила легенда – поэт был на Пиренеях.

– Нет, он там не был, – развеивает домыслы сын Константина Симонова Алексей Кириллович. Ему 81 год. Режиссёр, переводчик, писатель, редактор, журналист, правозащитник. Среди его работ художественные фильмы «Обыкновенная Арктика», «Мой нежно любимый детектив», «Вернёмся осенью», «Отряд»… И документальные... Как это часто бывает, не многие знают, что Алексей Симонов автор целой серии блестящих фильмов, посвящённых музыке: «С песней по жизни. Утёсов», «Споёмте друзья… Василий Соловьёв-Седой», «Мир Улановой», «Перпетуум мобиле, или Альбом для внучки» об армянском композиторе Эдварде Мирзояне, «Мастерская» – об азербайджанском композиторе Кара Караеве… Теперь эти киноленты – история музыкальной культуры целой эпохи.

Алексей Симонов – писатель, режиссёр, переводчик, редактор, правозащитник. Фото: из личного архива Алексея Симонова

– Алексей Кириллович, ваша бабушка, мама Симонова – княжна. Дед, отец Симонова, также из дворян. В Первую мировую офицер царской армии, после Февральской революции затерялся где-то в Польше. Читал, что Константин Симонов поменял имя, чтобы отдалиться от своих непростых корней…

– Это легенда. Отец не выговаривал «р» и «л». Как можно жить, когда в одном имени сразу две непроизносимые буквы? Своего происхождения он не скрывал, но и не выставлял. Родного отца Симонов не помнил. Когда тот принял решение не возвращаться в уже Советскую Россию, мальчику было три года. Папу воспитывал отчим. Симонов вырос человеком новой формации. Более того, людьми новой формации были его мама и приёмный отец. И это при том, что самого отчима арестовывали в 1930-м, а родную тётю, сестру мамы Софью Леонидовну, расстреляли в 1937-м. По мере того как взрослел, постепенно пришло понимание, что желательно иметь пролетарскую биографию. Поэтому после 8-го класса пошёл в фабрично-заводское училище (ФЗУ), стал токарем по металлу. А поступив в Литературный институт, поехал на Беломорский канал писать поэму о перековке воров «Павел Чёрный». Таких интеллигентов из рабочего класса в институте было больше половины. Евгений Долматовский, Михаил Матусовский, Маргарита Алигер… Они быстро сдружились.

– И там же папа познакомился с мамой…

– Да, жизненные пути обоих привели на Тверской бульвар. Он будущий поэт, мама – литературный редактор, критик. Но семейные узы между ними завязались ненадолго. Мне было две недели от роду, когда, в 1939-м, его отправили на первую войну – на Халхин-Гол. Папаша попрощался с матерью строками единственного стихотворения, посвящённого ей: «Я твоих фотографий в дорогу не брал, / Всё равно и без них, – если вспомним – приедем…≫ (стихотворение «Фотография». – Прим. ред.). Потом отец влюбился в Валентину Серову, а затем началась война. Больше родители вместе не жили, но общаться не переставали.

Евгения Ласкина и Константин Симонов. Единственное совместное фото. 1939 год. Фото: из личного архива Алексея Симонова

Из Сухуми в Сочи пел он много очень

Осознанное восприятие отцом сына и наоборот началось, когда Алексею исполнилось 14 лет. До этого постоянному общению то война мешала, то последовавшая за ней миссия посланника советской литературы и культуры, с которой Симонов разъезжал по миру от Японии до США.

– Видите эти фотографии? На одной мы оба с сигаретой. Конечно, я не курю. Только держу. Мне три или четыре года. А на другой я тоже с папой, мне 14 лет. Мы на даче в Сухуми, где я впервые попробовал «маджарку». Вот так весело он меня воспитывал, – смеётся сын.

Два товарища – отец и сын. Первое совместное фото. 1944 год. Фото: из личного архива Алексея Симонова

Эту «непедагогическую» поэму Алексей Кириллович рассказывает со сцены театра «У Никитских ворот» в литературно-драматической композиции, посвящённой Константину Симонову. Спектакль одного актёра. Алексей Кириллович всю жизнь рядом со сценой. Студентом Института восточных языков МГУ вместе с Розовским, Рутбергом, Фарадой, Хазановым, Аксельродом, Вилькиным, Филипповым играл в университетской эстрадной студии «Наш дом». Тексты писали Арканов, Горин, музыку сочинял Максим Дунаевский. Это было в 1958-м. А в 2020-м спектакль сына об отце открывает армянский дудук:

– Эта мелодия из моего фильма об отце «Ка.Эм» (сокр. Константин Михайлович. Так звали Симонова в близком окружении. – Прим. ред.), – поясняет сын свой музыкальный выбор при личной встрече. – Дудук как ни один другой инструмент передаёт всю содержательность грусти.

Алексей Кириллович на сцене театра «У Никитских ворот» читает стихи отца. Фото: Елена Лапина

– А какая музыка звучала в доме папы?

– Музыка – совершенно не отцовское искусство. Не помню, чтобы он ходил в консерваторию. Мама меня туда водила. Отца я там никогда не видел. Вытащить его на танцевальную площадку можно было только тогда, когда играла «От Москвы до Бреста нет такого места» («Корреспондентская застольная». – Прим. ред.). Хотя я не очень представляю, как можно танцевать под эту музыку. Но об этом рассказывали люди, которые находились с ним тогда, когда ему, молодому, было не до меня. Матвей Блантер написал мелодию позже, в 1943 году. Отец же сочинил текст на мотив популярной «Мурки» по дороге из Ростова в Краснодар. Шла война. Было настолько холодно, что он лишний раз не мог пошевелить руками, и потому не стал доставать ручку с блокнотом. Сочинял в уме. Каждый раз, как только придумывал очередной куплет, возвращался к началу и, напевая, чтобы не забыть, повторял. Так продолжалось всю дорогу. Когда приехали в Краснодар, шофёр направился в медпункт, где попросил осмотреть подполковника, который, видимо, сошёл с ума, потому что всю дорогу бормотал непонятные слова (смеётся). Кстати, это одно из немногих стихотворений Симонова, ущемлённых цензурой. Оригинальные слова «От ветров и водки хрипли наши глотки» заменили на «От ветров и стужи петь мы стали хуже…». Вообще было три поправки. В изменённой редакции песня исполнялась до 60-х годов. Слуха у отца не было, но, как любой поэт, он чувствовал ритм.

– Но на свои стихи песни, наверное, пел?

Симоновы на даче в Гульрипши. 1955 год

– Уж не знаю, какая шлея ему попала, но однажды мы с ним пели. Всего один раз. Тогда же, где я на фотографии в Сухуми и мне вот-вот исполнится 14 лет. 1953 год. Сталина уже нет. Отец женат на Валентине Васильевне Серовой. Я у него на даче. Должен был прилететь с Урала Толя Серов – сын Валентины Серовой и Анатолия Серова. Он родился уже после смерти отца и жил в детском доме для трудновоспитуемых детей начальства в Нижнем Тагиле. Моложе меня на месяц и 6 дней. Мы поехали Толика встречать. Однако из-за непогоды аэродром Сухуми не принимал, и мы отправились в довольно долгое путешествие в Сочи, куда самолёт должен был приземлиться. Не помню, с чего всё началось, но все песни, которые я слышал от отца, я услышал на этой дороге. Многие из них впервые, в том числе от «Москвы до Бреста…».

– Всё-таки место музыке в жизни Симонова было…

– Не место, а эпизод, – отвечает наш герой и энергично заводит совершенно незнакомую мне песню из тех, что звучали тогда. «Через кочку, кочку, кочку / На посадочную точку, / Мы спикировали к цели / Там, где выложена “т”…»

Паровоз в общей топке

Мы общаемся за чашкой кофе в пиццерии на Ленинградском проспекте. Недалеко дом на Черняховского с мемориальной табличкой, указывающей на место жизни и работы писателя.

– В прошлом году исполнилось 105 лет со дня рождения Симонова. Как папа справлял дни рождения?

– Дни рождения не помню, но юбилеи справлял. Очень хорошо помню 50-летие. Он меня вызвал и сказал: «Приглашены 120–130 человек. Стол будет накрыт в «Метрополе». Ты должен уйти оттуда последним. Хочу быть уверенным в том, что мы там никого не забыли, и ни у кого не возникло неприятностей. Договорились? » Договорились! И я ушёл оттуда последним. Нас уехало четверо – Николай Афанасьевич Крючков, Анатолий Дмитриевич Папанов, главный редактор издательства «Художественная литература» Александр Иванович Пузиков и я, работавший в том же издательстве. Мы были последней тучей рассеянной бури гостей.

– Самые стойкие?

– Уж не знаю, самые ли стойкие, но все, конечно, были «хорошие». Я по мере ответственности выпил немного. На выходе из «Метрополя», пока мы были ещё в холле, Крючкову с улицы крикнул швейцар: «Карета подана! » Николай Афанасьевич от нас сразу отпочковался и быстро уехал. А мы трое уже любили друг друга совершенно до неприличия. Нам вызвали такси, мы сели в машину и ко мне, на «Аэропорт»… Банкет в «Метрополе» проходил после торжественного вечера в ЦДЛ, где Симонов сказал: «…не всё мне в моей жизни нравится, не всё я делал хорошо, – я это понимаю, – не всегда был на высоте». Редко кто говорит на юбилее об этом. Эта цитата очень хорошо характеризует отношение человека к жизни.

– Сегодня легко давать оценки эпохе, критиковать и осуждать тех, кто стоял, как говорится, у руля, а как тогда он переживал то, что происходило?

– Вы задаёте вопрос, который мучает меня всю жизнь. Я не знаю ответа. Десять послевоенных лет отец идёт по красной дорожке: возглавляет журнал «Новый мир», «Литературную газету», Союз писателей, получает сталинские премии, ездит за границу. В 1949 году на фоне борьбы с космополитизмом выступает с соответствующим докладом. Даже в своей последней книге «Глазами человека моего поколения» он так и не смог объяснить природу этого порыва. Или не решился. Вслух он назвал фамилии из письма в ЦК. Ни одной от себя не приписал, личных счётов не сводил. Он назвал только тех, кто был в письме. Среди них и Саша Борщаговский (рассказ «Три тополя на Шаболовке», по которому был снят фильм «Три тополя на Плющихе». – Прим. ред.). Сам же Симонов его вытащил в редакцию «Нового мира» из Киева… Я не могу ответить. Жизнь ставила задачи, при которых, как ни поступи, – чистым не останешься. В этом он оказался похожим на своего любимого поэта Бориса Слуцкого, который на собрании в Доме литераторов осудил Пастернака, а потом 20 лет мучился и пытался сам себе и общественности объяснить свой поступок. Я не могу дать ответа на вопрос. Маму как еврейку в 1949-м уволили из Радиокомитета, и, пока в 1956 году не приняли в журнал «Москва», она перебивалась случайными заработками. Десятилетие с середины 40-х до середины 50-х – это время, когда у меня была одна мама и раздвоенный папа.

– Но при этом он многим дал зелёный свет…

– Отец вернул читателю Ильфа и Петрова, отстаивал и заступался за Лилю Брик, которую пытались вычеркнуть из биографии Маяковского. При нём наконец-то был опубликован роман «Мастер и Маргарита» и вышел полный перевод пьес Артура Миллера и Юджина О’Нила. Он пробивал многие спектакли Театра на Таганке и «Современника», первую выставку Татлина, добился выхода на русском языке романа Хемингуэя «По ком звонит колокол», чему препятствовала Долорес Ибаррури – председатель компартии Испании, которая в это время жила в Москве. Роман замечательный, его подпольно читали, но никто не решался опубликовать. Отец долбил ЦК, потом поехал к Долорес и до чего-то они договорились. Книгу напечатали с предисловием отца. По тогдашней моде к любому иностранному поезду необходимо было присоединить советский паровоз в виде предисловия, в котором сообщалось о том, что состав не везёт никакого оружия. Естественно, предисловие написал отец. То же он сделал и перед публикацией «Мастера и Маргариты». Это было необходимо, чтобы сдвинуть поезд. Сейчас говорят: «мы не любим предисловие к Булгакову, мы не любим предисловие к Хемингуэю». Правильно. Это же паровоз! Восемь колёс и пыхтящая машина. Что вы от него хотите? Паровоз придуман для того, чтобы сдвинуть с места состав. К сожалению, людей, готовых стать паровозом, было очень мало.

– С самим Хемингуэем отец не встречался?

– Нет. Они переписывались. В 1946 году в Америке на английском языке вышли «Дни и ночи Сталинграда» (американское название повести «Дни и ночи»). В США книга стала бестселлером. Хемингуэй написал Симонову письмо с приглашением приехать на Кубу. Поездку запретили, но переписка продолжилась.

– Алексею Герману после положенной «на полку» «Проверки на дорогах» не пришлось отца уговаривать снимать фильм по его повести «Двадцать дней без войны»?

– Ровно наоборот. Симонов пошёл на контакт с Германом и специально дал ему для экранизации своё произведение, потому что «своё» ему было бы легче пробивать. Отец принял участие в судьбе режиссёра.

– Тот же паровоз?..

– Ну да, но в этой истории конфликтов было более чем достаточно. Когда снимали, Симонов кричал: «Я вас вышвырну из монтажной, всё сделаю сам!» На что режиссёр отвечал: «Ну-ка, попробуйте…» Об этом рассказывал Герман. Они могли так разругаться, что, казалось, драки не миновать, но до рукоприкладства всё-таки не дошло. Симонову был чужд кинематограф Германа. Он понимал, что это искусство, но другое – чужое. Отец смог поверить в картину только тогда, когда ему человек сто, включая Товстоногова, сказали: «Гениально! » Алексей Юрьевич смог разглядеть и показать то, что увидел, но не написал Симонов. Вы видите в картине то, что побудило Симонова писать.

Константин Симонов с Алексеем Германом обсуждают фильм «Двадцать дней без войны». Фото: Рудольф Кучеров / РИА Новости

– Отец участвовал в выборе артистов?

– Конечно. Он предложил Анатолия Папанова Столперу для картины «Живые и мёртвые». До этой роли Анатолий Дмитриевич играл в Театре сатиры и слыл комедийным артистом. Столпер попробовал, и выяснилось, что Папанов точнее всех попадает в фактуру Серпилина, поскольку сам воевал. Также в «Двадцать дней без войны» решили попробовать Юрия Никулина. Когда отец от Германа об этом услышал, сказал: «Замечательная идея! » А потом чиновники Ленинградского обкома в отсутствие Симонова решили отстранить Никулина от съёмок: «Пока Константин Михайлович, на наше счастье, идёт Северным морским путём на пароходе и наблюдает величие нашей Родины, и пока его, на наше счастье, затёрло там во льдах, – за это время вы должны снять с роли Юрия Владимировича…» – указали Герману. Симонов, узнав о происходящем, по приезде явился в обком: «Какой у вас Жданов, это ваше дело! Но какой у меня Лопатин – от меня отвяжитесь, будьте добры, потому что я его выдумал вот из этой старенькой головки! Всего выдумал и написал – и Никулин этому соответствует».

– А Людмила Гурченко?..

– Алексей Герман в роли Нины Николаевны видел Аллу Демидову. Но Симонов настоял на Гурченко. Режиссёру Людмилу Марковну пришлось, как он говорил, переделывать, чего актриса не простила. Воевала с ним до конца жизни. Даже когда спустя годы рассказывала о работе в картине, не упоминала его имени.

Кадр из фильма Алексея Германа «Двадцать дней без войны» по повести Константина Симонова «Записки Лопатина». Людмила Гурченко в роли Ники и Юрий Никулин в роли Лопатина. Источник: РИА Новости

В узлах памяти

– Отец рассказывал о своей войне?

– Я не помню, чтобы отец рассказывал о войне, но однажды со своим водителем при мне заговорил про Керчь. Как, укрываясь от бомбёжки, лёг на землю, и уже по приобретённой на фронте привычке стал смотреть в небо на падающие бомбы. Вместе с ними летели и осветительные ракеты, в свете которых он вдруг обнаружил, что лежит, зажатый ящиками с минами... А Герману он рассказывал о «раскатанных по асфальту лицах». В Германии это было. «Упал наш солдат во время боёв, прошёл грузовик по лицу. Прошёл ещё грузовик. Прошло сто грузовиков. Прошло пятьдесят танков. Потом опять грузовики. Не буквально, к примеру. И лицо становилось, как раскатанный кот на дороге, толщиной, как три листа бумаги. Гигантской величины. При этом сохраняются все черты лица, но становятся немного младенческими. Распластанные уши, нос, глаза. Если очки, то сохраняются очки…» «Только не вздумайте это снимать», – спохватился отец.

– Жуть…

– Отец был хороший писатель, но неважный рассказчик. Однако память у него была блестящая. Достаточно сказать, что дневники 41-го года – вовсе не дневники в буквальном смысле слова. Он по фронтовым блокнотам потом диктовал машинистке бoльшую часть из того, что помнил, а не только то, что в них было записано. Отсюда и «Живые и мёртвые», и «Так называемая личная жизнь», и «Разные дни войны». Конечно, надо признать, пережитое сильно запомнилось.

Константин Симонов военкором прошёл до Берлина и после войны получил звание «полковника». Фото: из личного архива Алексея Симонова

Желание о себе что-то рассказать, в том числе собственному сыну, возникало спорадически, для меня как узел памяти. Поездка от Сухуми до Сочи – первый узел памяти, музыкальный. А второй завязался в июне 57-го. Он прилетел ко мне в Якутию – на Сунтар-Хаята. Это 900 километров от Якутска и 200 от Оймякона – континентального полюса холода Земли. Он застал меня на леднике. Прилетел сразу после Пленума ЦК КПСС, на котором из ЦК были выведены Молотов, Маленков, Каганович и примкнувший к ним Шепилов. Это был для него ещё один шаг освобождения от тени Сталина. В дороге с отцом не оказалось никого, с кем он мог быть откровенен, и первым человеком, с которым можно было поговорить об этом, оказался я. Мы всю ночь ходили вокруг дома, и он рассказывал историю Пленума. Ему это было важно. Но он даже не представлял, насколько важной беседа оказалась для меня. Эта одна из высших точек нашего общения. Мне месяца не хватало до 18-летия, и я ему был интересен. Отцу наше времяпрепровождение так понравилось, что, после моего возвращения в Москву, он предложил поехать с ним в Среднюю Азию, где мы провели вместе полтора месяца.

Симонов-старший у сына в экспедиции. Второй справа Алексей Симонов. Фото: из личного архива Алексея Симонова

– Как вас занесло в Оймякон? Дух авантюризма?

– Помесь авантюризма с разумным отношением к жизни. Я собирался поступать во ВГИК, но понимал, что жизненный опыт десятиклассника, окончившего с серебряной медалью английскую школу, вряд ли достаточен для того, чтобы стать режиссёром. Поэтому решил отправиться в экспедицию. Поскольку понимал, что меня, 16-летнего, туда так просто не возьмут, обратился за помощью к отцу. Ему эта идея очень понравилась, и он принялся мне помогать. Да так рьяно, что чуть не отправил меня в Антарктиду. В последний момент начальник экспедиции Алексей Трёшников (океанолог, участник 22 экспедиций в Арктику и Антарктику, будущий профессор, академик. – Прим. ред.) не решился брать на борт юнца с неизвестными последствиями в поведении. И тогда автор бессмертного творения «Далеко от Москвы» Василий Николаевич Ажаев порекомендовал мою кандидатуру сотрудникам Института мерзлотоведения в экспедицию. Это было знаком признательности отцу за помощь в работе над романом и его публикацию в журнале «Новый мир», который Симонов с 46-го года возглавлял. Дело в том, что Ажаев был репрессирован, сам участвовал в стройках на Дальнем Востоке и наблюдал, как на них трудились зэки. Но об этом написать, конечно, не мог. Поэтому заменил осуждённых участниками социалистического соревнования. Отец ему в работе над текстом помогал. Так появился роман, который имел большой успех и получил Сталинскую премию. В экспедицию меня оформили лаборантом. Я провёл на Севере две зимовки. Первую непосредственно в Оймяконской котловине, на Сунтар-Хаята. Вторую – в Якутске, но там тоже не сахар: –2° ниже нуля. На Сунтар-Хаята на маршрутах я собирал данные наблюдений, валил лес, кашеварил. В Якутске переводил с английского и на английский и, обустраивая быт участников экспедиции, добывал провиант на местных складах. Но лучше всего пёк хлеб, хотя, когда туда отправлялся, печь не умел. Меня там научили. Со второго раза у меня хлеб поднялся в два раза выше, чем у тех, кто учил. Вставал над формой коричневым горбом, переваливал за края невероятно вкусной корочкой.

– Неожиданно талант проснулся?

– По маминой линии у меня бабка – гений печения, мать-пирогиня. Так её назвал Александр Галич. Однажды мы вместе отдыхали в Алуште, и бабушка заранее в Москве испекла торт, который с нами отправила в дорогу специально к моему дню рождения. Представьте себе, что он не испортился за несколько дней пути и был настолько вкусный, что Галич не удержался и отправил бабушке телеграмму в стихах, где её назвал «гением печения». У неё было три дочки, и она всех научила прилично готовить, но ни у одной таланта не оказалось. Он перешёл ко мне. Всё дело в руках. Я месил тесто так, как никто. Видимо, бог сверху указал.

Встреча на славу!

– А папа мог сам что-нибудь приготовить?

– Замечательно мог приготовить. Он очень любил жарить мясо, делать салаты, угощать новым блюдом. Отец всегда привозил из своих заграничных поездок что-нибудь экзотическое, у него я всё перепробовал – от устриц до анчоусов. Он в этих поездках не зависел от благоволения начальства. Ему оплачивали билеты, командировочные, а он за рубежом получал авторские отчисления за опубликованные там произведения. Видимо, как-то он с начальством договорился, потому что повесть «Дни и ночи Сталинграда» в США вошла в десятку самых покупаемых книг. Так что он был состоятельным человеком. На нашем танкере устроил приём для Чарли Чаплина, о чём сообщили все американские газеты.

…Об этом Константин Симонов написал в своих воспоминаниях «Истории тяжёлая вода≫. В сравнении с сегодняшними вечеринками и тусовками приём прошёл более чем скромно. Семь американцев и столько же наших гостей, включая консула и Симонова. На обед борщ, бефстроганов, на десерт кофе, шампанское. Водки на корабле не оказалось и в бутылки из-под «Московской особой» разлили ту, что купили в супермаркетах Лос-Анджелеса, – «Смирновскую». Для «особенности» предварительно настояли на лимонных корках и перце… Чаплин накануне заявил, что из-за грядущих съёмок крепкого ему пить нельзя, и в десять вечера он должен будет удалиться. Но уже от первой рюмки не отказался, а потом последовали вторая, третья... Уже затемно все вместе смотрели советские фильмы «Медведь» и «Выборгская сторона». Первый на него впечатления не произвёл, а второй смотрел на одном дыхании, не отрываясь. Приём завершили в лучших традициях – пели под баян русские и советские песни, после чего стали расходиться и в 4 утра направились к трапу, под которым в ночной темноте обнаружили толпу журналистов. Несмотря на закрытый формат встречи, информация в СМИ просочилась, и на следующий день американская пресса пестрела заголовками на первых полосах о том, как Чаплин участвовал в оргии большевиков на «красном» корабле. Что уж говорить – посидели на славу!

На даче в Переделкино. 1966 год.
Фото: Михаил Трахман / РИА Новости

– Но в тех воспоминаниях нет одного любопытного эпизода, о котором мне рассказывал отец, – продолжает Алексей Кириллович. – Он произошёл не на палубе, а в гостях у Чаплина дома. Они компанией играли в популярную тогда в Америке игру. Один выходит из комнаты, а другие оценивают качества его характера по 5–6 пунктам. Потом герой возвращается и по тем же пунктам оценивает себя сам. Весь вопрос в том, насколько собственная оценка совпала с мнением окружающих. Так вот… Когда Чаплин вышел, они решили пошутить и договорились выставить ему за чувство юмора четвёрку. Сам же артист, конечно, себя оценил на «5». И когда узнал, что от приятелей получил баллом ниже, жутко обиделся, чем доказал, что чувство юмора у него действительно хромало.

Хорошие слова

– Константин Михайлович был военным человеком. Он вас муштровал?

– Вы что, смеётесь? Он приличный человек. Уважал меня и самого себя. Понимал, что меня воспитывать ему не надо. Я не знаю, что такое муштра. Меня воспитывала мама абсолютно свободным человеком. 25 декабря, в день её рождения, всегда встречаюсь и выпиваю вместе с сыном, потому что его она тоже воспитывала. Она великая женщина. Ей посвятили стихи очень достойные поэты – Давид Самойлов, Женя Евтушенко, Володя Корнилов. «Я зарастаю памятью, / Как лесом зарастает пустошь…» Самойлов посвятил моей маме.

– Она устроила свою личную жизнь, после того как ушёл отец?

– Мама была замужем за одним малопочтенным гражданином. Я его вынужденно принял, потом терпел. Он оказался человеком средних способностей и огромных амбиций. Моя любовь к матери вражду к нему преодолела. Потом он от матери ушёл, женился, уехал в Америку, где и помер.

– Своим воспитанием считаете себя обязанным маме?

– Конечно. Она не просто воспитала меня, но и повлияла на мои вкусы. Когда я сдуру написал и показал ей первые свои стихи, она так испугалась, что обрушила на меня всю русскую поэзию. Я её так полюбил, что с тех пор стихов не пишу, а исключительно читаю. 12 лет назад я выпустил 17 серий 15-минутных фильмов, посвящённых поэтам, где сам читаю стихи. Они все показаны по каналу «Культура».

– Пути отца и Рокоссовского пересекались?

– Конечно, они встречались и друг к другу хорошо относились.

– Известна история о том, как однажды Сталин вызвал к себе Рокоссовского и поинтересовался: «Чья жена Серова?» Будущий маршал ответил: «Симонова», на что Сталин сказал: «Я тоже так думаю», чем положил конец любовному треугольнику Рокоссовский – Серова – Симонов. Эта история имела место?

– Эту историю категорически отрицают и Симоновы, и Рокоссовские. Если вас она интересует, обратитесь к Марии – дочке Серовой и Симонова. Лишь однажды отец мне рассказал о том, как Серова передала с ним письмо на фронт, адресованное Рокоссовскому. Симонов, не распечатывая, тому его вручил. Рокоссовский был очень смущён. Больше ничего не могу сказать. Что там было, и в какой степени это легенда, а в какой – реальность, к счастью, никто не знает.

– Вы добрыми словами вспоминаете Валентину Серову. Неужели, после того как отец ушёл к ней, не было никаких обид?

– Никаких. Поймите одну простую вещь. Я был воспитан моей собственной мамой. К папе меня возили. Когда меня привозили к папе, у него была жена. Её звали Валентина Васильевна. У них был сын Толя. С Толей у меня были достаточно сложные отношения, потому что он жил с отцом и был Серов, а я жил не с отцом с фамилией Симонов. Конфликты возникали, если мы начинали делить папашу, но Валентина Васильевна для них не давала ни малейшего повода. Наоборот, когда я у них бывал, старалась выказывать объективно одинаковое отношение к детям – что к Толе, что ко мне. Я это чувствовал. У меня очень добрые отношения с дочерью Серовой и Симонова Марией. Более того, мы с начала создания Фонда защиты гласности работали вместе 15 лет.

Кадр из фильма «Жди меня» режиссёра Александра Столпера по мотивам произведений Симонова. Слева Борис Блинов в роли Николая, в центре Лев Свердлин в роли военкора Миши Вайнштейна, справа Валентина Серова в роли Лизы. Алма-Ата, 1943 год. Источник: РИА Новости

По воле отца

– Что сейчас в доме напоминает о папе?

– Ничего, кроме фотографий и книг. Никто ничего не сохранял. Когда коснулось отца хоронить, мы не нашли ни ордена Красной Звезды, ни звезды Героя Социалистического Труда. А как без красной подушки с наградами провожать? Нас выручили Михаил Куприянов и Марк Келлерман. Одолжили на церемонию прощания. Потом мы сообразили, что орденом мы наградили его сами. На самом деле он этой награды не имел.

Сын и отец. 1978 год. Фото: из личного архива Алексея Симонова

– В наши дни после смерти известного человека начинаются конфликты между родственниками из-за имущества. У Константина Михайловича была яркая личная жизнь – четыре брака, четверо детей. Между наследниками споров не было?

– О чём вы говорите?.. Всё материальное имущество – квартира и дача, естественно, остались жене. Авторские за литературные произведения распределились половина на половину: 50% вдове, 50% поделились между детьми. Самым необычным в завещании отца оказалось его желание развеять прах под Могилёвом над Буйничским полем в Белоруссии.

– При всенародной любви сложно было выполнить волю отца?

– Мы этого не афишировали. В Могилёв поехали через пять дней после официального прощания. О цели поездки никому не сообщили. По семейной версии решили проехать по местам отцовской военной юности. О том, что мы везём урну с прахом, не знали даже водители. Когда приехали, выяснилась пикантная деталь – никто не представлял, где это поле. Выручил местный военком Николай Александрович Тихонов и отвёз нас к этому месту. Мы подъехали, я достал урну из багажника, и тут, прежде ни о чём не догадывающийся Тихонов, сообразил, что мы собираемся сделать. Я отошёл от машины, в левой руке урна, правой рассеиваю пепел, который ветер уносит. Вернувшись к дороге, военкома не увидели. Он исчез. Мы помянули и поехали обратно в гостиницу, где нас уже встречало всё областное руководство. Оказалось, в наше отсутствие военком связался со своим начальством, те – с республиканским, республиканское – с московским. В Москве ответили – если уже сделано, так тому и быть. Завещание Симонова руководство области ошеломило. Это была высшая дань уважения к Белорусской земле. Позже Лариса Алексеевна (Жадова, последняя жена Симонова. – Прим. ред.) решила это место обозначить и установила памятный камень, вокруг которого постепенно вырос мемориальный комплекс Буйничское поле. Это большая честь для писателя – стать частью истории одного из самых пострадавших в этой великой войне народа.

– После смерти отца вам не пришлось о чём-нибудь сожалеть?

– Отец умер в августе 1979 года через 20 дней после моего 40-летия. А в 1984-м вышел главный для меня фильм – «Отряд». Я снимал его, каждый день думая и помня об отце. Картина мне принесла фестивальные награды, а вместе с ними одно большое горе: я не мог показать её отцу и до сих пор не знаю, понравилась бы она ему или не понравилась…

Алексей Симонов у памятного камня на Буйничском поле под Могилёвом. Белоруссия. Фото: из личного архива Алексея Симонова