Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Ирина Богушевская: Музыка – не геологический музей

Ирина Богушевская: Музыка – не геологический музей

Мы поговорили с известной певицей, поэтессой, композитором на одной из самых романтичных открытых площадок Москвы – после её выступления на сцене Зелёного театра ВДНХ. Мелодичные композиции певицы здесь прозвучали особенно чувственно. По словам Ирины, они сделаны буквально вручную. Автор и исполнительница рассказала «Прямой речи» о том, как выйти из творческого кризиса с минимальными потерями.

Ручная работа

– Ирина, вы только что подчеркнули, что ваша музыка «сделана вручную», можете пояснить, что это для вас значит?

– Когда я вижу или слышу выражение «вещь ручной работы», для меня это означает, что она уникальна – несёт на себе отпечаток души и сердца того, кто её создал. Это не штамповка, не конвейерное производство. Платье ли, украшение ли – это штучная, бутиковая история. В нашем случае это касается музыки, которую мои музыканты действительно извлекают вручную из своих инструментов. Даже в студийной работе мы не используем готовые семплы, потому что голос каждого живого инструмента абсолютно уникален и неповторим. Также мы не используем плейбек на концертах, не гоним партии из ноутбука – наша музыка рождается прямо на глазах у зрителя в режиме реального времени. И в этом есть своя магия.

– Кто сегодня ваши зрители, слушатели, поклонники? Кто приходит на концерты, следит за вашим творчеством?

– Думаю, мои слушатели примерно такие же, как и я, – люди, для которых важны и мелодия, и смысл и которые задают себе вопросы и ищут ответы. Это люди думающие и тонко чувствующие, те, кто слушает музыку не для того, чтобы развлекаться или отвлекаться, а для того, чтобы встретиться с самим собой. Я довольно закрытый человек – и в жизни, и в соцсетях. Но когда пишу песни, то забываю про все защиты, оказываюсь словно без кожи и выражаю всё, что чувствую, абсолютно откровенно. Мои песни – это предельная степень откровенности, которая мне доступна. И когда ты так искренен, люди откликаются. Благодаря соцсетям у меня давно есть возможность обратной связи с моей аудиторией – и за редчайшим исключением общаться с ней легко, приятно и безумно интересно. Думаю, именно поэтому на наших концертах у зрителей часто появляются слёзы на глазах. Но это хорошие, чистые слёзы, когда ты чувствуешь, что отпускаешь то, что давно тебя мучило. Я словно беру их за руку и говорю: смотрите, можно пережить и боль, и отчаяние, можно с этим справиться и остаться живым и настоящим. И сохранить для себя право на радость. И когда есть такой проводник, все эти сложные, тёмные чувства можно пережить в безопасности – и отпустить. Может быть, поэтому мне часто говорят и пишут о том, что мои песни помогли пережить какие-то непростые моменты жизни.

Перезагрузка нейронов

– Сильно ли изменилась ваша музыка в последнее время? Что стало с вашим настроением, мировоззрением с того момента, как вы стали популярной?

– Спасибо за этот вопрос-комплимент. Моё мировоззрение «пересобиралось», словно картинка из пазлов, несколько раз в жизни, и пандемия 2020-го тоже стала очередной точкой пересборки. Так совпало, что и до неё у меня был очень непростой год, когда я переживала и творческий, и личный кризис. Я практически перестала писать. Для любого автора это катастрофа. Я начала разбираться с причинами своего авторского блока, зарылась в книги, пошла на тренинги. И однажды во время курса письменных практик вдруг с изумлением обнаружила, что избегаю даже думать на некоторые темы – словно бы в ткани моей жизни зияют чёрные дыры. И со словами «с моей жизнью явно что-то не так, но я не понимаю – что и не справляюсь с этим» пришла на терапию. То, что кризис таит в себе возможности и точки роста, звучит банально, но мне довелось прочувствовать это на собственной шкуре. Хорошо, что в тот момент, когда возник запрос на терапию, у меня было и время, и деньги на то, чтобы погрузиться в эту работу. А это именно работа – большая и серьёзная. В этом разобранном состоянии я и вошла в 2020-й. А дальше всё было как у всех, кто зарабатывает своими силами – у артистов, организаторов, рестораторов: пандемия погрузила нашу жизнь в хаос и отобрала у нас возможность работать и зарабатывать. Сначала были ужас и паника. Потом я прикинула, что сбережений, если тратить очень аккуратно, хватит примерно на полгода. Полгода – это огромный запас свободного времени, которого у меня никогда не было! Я потратила его на самообразование и внутреннюю работу. Было непросто, но себя из этого болота вытянула. И, конечно, поскольку я собственную жизнь превращаю в песни, в них отражается всё, что со мной происходит. Я меняюсь – и они тоже меняются. Мне кажется, они стали сильнее и свободнее...

– Интересно, а как вы относитесь к советам, которые легко найти в интернете, например: поселиться в дорогом отеле, совершить кучу ошибок, изменить своим привычкам?

– Эх, если бы мы могли измениться, прочитав пару советов в интернете, какой прекрасной стала бы наша жизнь! И как быстро! Но так, к сожалению, не бывает. Всё дело в противных маленьких нейронах и в том, какой ленивый наш с вами прекрасный мозг. Чтобы прорастить новые нейронные сети, то есть создать новые привычки, ему требуется время. Гугл даёт несколько версий: 21 день, 40, 66 и даже 90 (что, конечно, может слегка охладить энтузиазм). В моём случае ежедневные практики сработали примерно через пару месяцев. Но у меня была очень, очень хорошая мотивация.

Лимонад в пандемию

– А что происходит в вашей жизни сейчас?

– Как и все артисты, живу надеждой на то, что мы всё-таки справимся с эпидемией и научимся жить в этой странной новой реальности. Что фестивали и концерты не будут отменяться в последний момент. Что можно будет опять что-то планировать заранее. Сейчас вся организация концертов – это какая-то русская рулетка. Мечтаю о времени, когда вернутся туры и гастроли, вновь вернётся возможность купить билет и куда-то полететь, не рискуя узнать в аэропорту прилёта, что страна «захлопнулась», пока ты летел. Словом, мечтаю о возвращении нашей обычной мирной жизни. Она казалась такой естественной, а выяснилось, что была настоящей роскошью. Мне кажется, мы все её достойны. Но пока мы в состоянии невесомости, я прошла обучение на психолога – с фокусом на работе с творческими практиками. Собираю черновик книги о сонграйтинге, делаю демозаписи новых песен. В общем, готовлю лимонад из всех лимонов, которые продолжают сыпаться на голову.

– Вы не разочарованы в современной музыке? Слух не царапает?

– Наоборот, я ею очарована! БГ когда-то спрашивал, где та молодая шпана, которая сотрёт нас с лица земли, – так вот, она уже здесь! The Hatters, Эрика Лундмоен, Drummatix – все они делают дерзкую, свежую музыку. Я была фанатом проекта «Танцы на ТНТ» и «шазамила» (распознавание по короткому отрывку. – Прим. ред.) там каждый второй трек. Да, меня могут царапать какие-то неровности в текстах, но у них точно есть какое-то новое, очень свободное дыхание, и это завораживает. И на самом деле никто никого с лица Земли при этом не стирает. Мне нравится, когда, например, мои любимые американцы Pentatonix поют вместе с Долли Партон, и никто им не говорит: «Нафталин!» Есть критики, которые говорят про «сдвиги тектонических плит» в музыке, но, ребята, музыка – это не нечто застывшее, это океан с миллионами разных течений, и все они перемешиваются. Появление Hozier не отменило музыку Джони Митчелл, появление песен Билли Айлиш не отменило песни Тейлор Свифт. Вчера Тейлор Свифт спела Willow, а сегодня Эд Ширан выпустил Bad Hаbits с тем же ритмическим ходом, цезурой в тексте. Течения встречаются и влияют друг на друга. Это музыка, а не геологический музей.

Фото: из личного архива Ирины Богушевской