Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Андрей Гугнин
в солнечном свете Авроры

Андрей Гугнин в солнечном свете Авроры Фото: Анна Шлыкова

Обладатель приза РМС и фирмы «Мелодия» «За творческую зрелость и артистическую неординарность» рассказал, как стал мушкетёром Веры Горностаевой

К 95-летию со дня рождения Веры Горностаевой в концертном зале «Зарядье» памяти замечательного педагога прошёл концерт-запись, по итогам которого фирма «Мелодия» выпустит диск. На сцене выступили ученики одного из последних выпусков профессора Московской консерватории – Андрей Гугнин, Вадим Холоденко, Лукас Генюшас. Сегодня они представляют самое молодое поколение талантливых, ярких и уже очень известных пианистов. А 10 лет назад своих подающих надежды студентов-однокурсников Вера Васильевна назвала мушкетёрами. За что, рассказал победитель международных конкурсов в Солт-Лейк-Сити и Сиднее, лауреат смотров пианистов в Загребе и Вене Андрей Гугнин.

Естественное влечение ясного дня

Андрей открывает концерт волнующим и изящным исполнением бетховенской Сонаты № 21. Или «Авроры», как её принято называть. С ней он дружен много лет. Музыкант не сдерживает эмоций, зал не скупится на овации. Артист переживает творческий подъём. Перед выступлением получил специальный приз «За творческую зрелость и артистическую неординарность». Таким образом фирма «Мелодия», журнал «Музыкальная жизнь» и РМС отметили участие пианиста в XVI Международном конкурсе имени П. И. Чайковского. Вместе с денежным вознаграждением музыканту вручили сертификат, гарантирующий запись альбома на студии «Мелодии».

Фото: из личного архива Андрея Гугнина

- Андрей, как вы настраивались на выступление, в котором кроме публики сошлись имя педагога, друзья, концертная запись? Этот день сильно отличался от обычных будней?

– Не могу сказать, что очень сильно. Ведь каждый день накануне концерта настраиваешь себя на процесс. Возможно, в день выступления я более сфокусирован: пробую и подстраиваюсь под инструмент, репетирую, режиссирую. Если говорить об этом концерте, он был особенным. Очень радостное событие. Во-первых, мы втроём – я, Вадик и Лукас – собрались спустя много лет на одной сцене. Во-вторых, вечер посвящён памяти нашего учителя, поскольку мы представляли класс Веры Васильевны. Нужно было не подвести заслуженное имя и заслуги педагога, народной артистки РСФСР. Зная о записи, я, конечно, волновался. Но радостное предвкушение перевешивало. К тому же я полу­чил специальный приз. Всегда приятно быть отмеченным.

– Бетховен, которым вы открывали концерт, требует особых усилий, знаний, техники в исполнении? Или вы его уже очень хорошо знаете?

– Конечно, можно смело сказать: «Бетховена я знаю». Он в обязательной программе всех студентов консерватории. Но играть его очень непросто. Музыка Бетховена как никакая другая требует ежесекундной концентрации. В этой сонате нет мест, свойственных романтической музыке, когда ты погружаешься в определённое состояние и в нём пребываешь. Выстроить заложенную композитором структуру непросто. В этом сложность Бетховена.

– По-моему, исполнительскую задачу вы решили блестяще. О чём или о ком вы думали, когда играли?

– Ни о чём и ни о ком конкретно. Нельзя сказать, что передо мной возникают картины, пейзажи, образы… Идёт постоянный мыслительный процесс в нескольких плоскостях. В одной – в сознании удерживаешь некую общую картину и структуру произведения. В другой – происходит решение сиюминутно, спонтанно возникающих исполнительских задач. Как бы я ни продумывал исполнение заранее, всегда существует элемент непредсказуемости. Он зависит от многих факторов – настроения, рояля, публики... Всегда присутствует человеческий фактор и важно, как тебя слушают. В зависимости от того, как идёт исполнение, вливаешься в процесс и выравниваешь его. Мне необходимо закончить фразу согласно тому, как начал. Я должен её произнести естественно. Это очень важный элемент – естественность произнесения фразы. Вот это сочетание спонтанности решения за­дач с предварительным замыслом, заранее сделанной работой и позволяет выстроить исполнение и создать убедительную, ясную форму.

Фото: Лиана Доренская

Притяжение правильных форм

– Своё первое знакомство с «Авророй» помните? Это было поутру?

– (Смеётся.) Откровенно говоря, не помню. Я её играл довольно часто много лет назад. Потом лет пять к ней не возвращался. Но всегда её любил за энергию и свет. Ведь у Бетховена много драматической музыки с трагическим финалом. А в «Авроре», несмотря на драматическое начало, свет побеждает: в конце мы приходим к утверждающей силе добра. Мне это всегда нравилось. Интересно, что такое название сонаты используется только в России. На Западе её называют Вальдштейн (Waldstein. – Ред.) – по имени графа фон Вальдштейна, которому Бетховен посвятил произведение. Но мне очень нравится российское сравнение с зарей и солнечным светом: они, безусловно, в сонате есть. Конечно, с течением времени и с возрастом моё ощущение сонаты менялось. Сейчас нахожу в ней больше свободы, контрастов, поэзии. Финальную часть, где звучит пронзительный светлый голос, раньше играл довольно быстро… Сейчас осадил темп. Мне очень интересен средний эпизод, соединяющий довольно необычно крайние части. Он не совсем самостоятельный. В нём есть, так сказать, скрытый трагизм, драматизм, которые, однако, через край не переполняют чашу, потому что их сдерживает, а потом и побеждает, светлое начало. Мне кажется, это здорово!

– Лично с вами под это произведение что-то важное происходило?

– Именно Вера Васильевна шесть лет назад из своих учеников выбрала меня для исполнения самых популярных сонат Бетховена в Большом зале Московской консерватории. С её подачи состоялся мой сольный дебют на известной сцене. Я играл Патетическую, Лунную сонаты, Аппассионату и, собственно, «Аврору». Это выступление для меня стало большим событием. В том же году эта соната была у меня в программе Конкурса имени Бетховена в Вене – в городе, в котором композитор жил и творил. Это было довольно символично.

– Какое первое впечатление произвела Вера Васильевна? Чем она вас удивила?


Вера Васильевна Горностаева. Фото из архива НФПП

– Меня с самого начала поразил её культурно-интеллектуальный уровень, артистизм великосветской женщины. Она вспоминала молодость, говорила о встречах с великими людьми – с Нейгаузом, Пастернаком, Шостаковичем, Рихтером… Её рассказы о литературе, великих фильмах, режиссёрах – это некий культурный фон, который она создавала вокруг себя. Он был очень важен, потому что погружал в определённое состояние, в котором начинаешь по-другому мыслить. Я учился у Веры Васильевны в консерватории, аспирантуре. Мы занимались 8 лет. Её очень не хватает.

– При каких обстоятельствах произошла первая встреча?

– Предыстория печальная. Я учился в училище имени Шопена и четыре года занимался у великого педагога Льва Наумова. К несчастью, он умер, когда я окончил училище и только поступил в консерваторию. Я остался без педагога, но знал, что Вера Васильевна дружила со Львом Николаевичем и ценила его. Она меня слышала. Мы иногда пересекались на концертах класса. Знал, что она обо мне благоприятно отзывалась. Я набрался смелости, позвонил и объяснил, что хотел бы попасть к ней в класс. Она с лёгкостью согласилась. Летом 2005 года состоялось наше первое знакомство. Я пришёл к ней домой, где уже сидел Вадик Холоденко. Так у меня произошло двойное знакомство – с педагогом и с моим будущим близким другом.

– Вас, Вадима и Лукаса она называла мушкетёрами. Вы сами себя наделили романтизмом героев Дюма?

– Это она нас так стала называть. Уже не помню, с какого момента и как распределялись роли, но к такому определению были предпосылки. Мы дружили, много времени проводили вместе, и она нас троих выделила из всего класса.

– В чём проявляется это «мушкетёрство»?

– Может, в том, что даже сейчас мы продолжаем близко общаться, хотя редко видимся. Вадик живёт в Люксембурге, Лукас больше в Вильнюсе, я – в Москве или Загребе. Мы много гастролируем, но постоянно переписываемся, созваниваемся. Наверное, отчасти в этом и заключается дух мушкетёрства. В профессиональной среде музыкантов постоянные разъезды часто разрушают отношения, и потому тем больше ценишь те, которые в этих условиях выживают. Сейчас мы встречаемся спонтанно и уже не важно, где, – лишь бы увидеться. Собственно, после насыщенного и немного утомительного дня концерта в «Зарядье» мы очень душевно посидели в кафе.

Фото: Лиана Доренская

Высвобождение от высокого напряжения

– А в ночной клуб музыкант может сходить?

– Конечно, случаются вечеринки, на которых можно потанцевать, но довольно редко. Проблема клубов в том, что музыка в них звучит слишком громко, из-за чего физически тяжело в них находиться. Честно говоря, музыки в окружении музыканта более чем достаточно.

– Как тогда отдыхаете?

– Так как мы, пианисты, ведём сидячий образ жизни, стараюсь балансировать его физической активностью: бегаю, занимаюсь физическими упражнениями. Это важно, потому что занятия за роялем и довольно однотипные движения имеют негативные для здоровья последствия. Сейчас я в Хорватии и буду стараться чаще выезжать на море, чтобы больше плавать. Очень люблю путешествовать – встречать новых людей, заводить знакомства, делиться опытом и впечатлениями. Если провожу в одном месте больше недели, меня одолевает желание куда-то поехать. Движение расслабляет и понижает градус напряжения.

– Какое место в последнее время удивило больше других?

– После победы на конкурсе в Сиднее (Международный фортепианный конкурс в Сиднее. – Ред.) одной из специальных наград стал гастрольный тур. Мне посчастливилось провести несколько месяцев в Австралии и месяц в Новой Зеландии. Будто очутился на другой планете! Я очень чувствителен к краскам. То, какими я увидел там море и небо, ни с чем не сравнить: это неземная красота. Путешествия расширяют границы мироощущения, что влияет на степень чувствительности музыкальной. Они освежают мышление, помогают понять музыку, искусство и взглянуть на жизнь как таковую под новым углом зрения. Я очень счастлив возможностям моей профессии.

– В компании людей, с которыми только познакомились, наверное, нередко просят поиграть? «Мурку», например…

– Бывает, но я довольно академичен и серьёзно отношусь к музыке. К тому же меня не сильно интересуют смежные жанры. Поэтому, когда просят сыграть – отказываюсь, за исключением тех случаев, когда нахожусь в кругу близких друзей и понимающих коллег-музыкантов.

– Но обычный человек, как правило, испытывает пиетет к музыкантам. Ведь людям можно прощать слабости?

– Чаще всего в просьбах «про Мурку» присутствует снисходительный оттенок. Ты чувствуешь себя кем-то, от кого ждут развлечений. А для меня, как и для многих моих коллег, исполнительство – это процесс, в который вкладывается очень много сил и труда. Если мы расслабляемся, честно говоря, не хочется играть – хочется просто отдохнуть.

Фото: Анна Шлыкова

К вершине романтической стязёй

– В вашей артистической неординарности убедился во время выступления. А в жизни вы способны на неординарные поступки?

– Может быть… Я довольно романтичный человек. Когда у меня роман, могу ради сюрприза пролететь полмира, чтобы встретиться всего на несколько часов. Но, наверное, подобный поступок нельзя назвать неординарным. Скорее спонтанным. Во мне живёт дух приключенчества, мне свойственны азарт, жажда свободы… Всегда будоражило искушение отправиться в незапланированное путешествие. Хорошо жить в век, когда можешь переместиться на самолёте в считаные часы куда угодно. Внезапное движение – важная часть моего существования.

– Вторая формулировка отмеченных заслуг – за творческую зрелость. Как вы её определяете? Вообще у творческой зрелости есть возраст?

Фото: Пресс-служба фирмы «Мелодия»

– В моём понимании творческая зрелость – это не состояние. Это процесс. Некая недосягаемая вершина. Я не считаю себя зрелым музыкантом, достигнувшим вершины. Это путь. Ты можешь взобраться высоко, но это не значит, что достиг вершины. Отчасти, одним из признаков зрелости может быть момент, когда твои интерпретации обрастают смыслами, объёмом, дают посыл к размышлениям, заставляя слушателя задуматься… Или затрагивают новые глубины сознания, о которых человек даже не подозревал. Вообще многоплановость или многоуровневость в исполнении, амбивалентность, по-моему, очень важны и напрямую связаны с личным жизненным опытом. Мне 32 года и какой-то опыт у меня есть: предполагаю, что он неизбежно сказывается на игре. Но у музыкантов образ жизни настолько насыщенный, а темп так ускорен, что мы имеем преимущества перед людьми других профессий в смысле накопления этого опыта. Музыкантов скорее наполняют впечатления, переживания. Даже в периоды депрессии и неудач меня не покидает мысль о том, что огромное счастье и удача быть пианистом и музыкантом. Эта мысль – как якорь в довольно безумном плавании. Хочется верить, что у меня многое ещё впереди.

– Музыканты, впрочем, как и представители других творческих профессий, больше индивидуалисты. Насколько в такой среде необходим Российский музыкальный союз?

– Мне кажется, всегда хорошо объединение единомыш­ленников, потому что вместе с ним образуется некий круг людей, способных и готовых поддержать друг друга.

– Как распорядитесь призом?

– Слава богу, смогу осуществить эту запись. Дело в том, что ранее я заключил контракт с английским лейблом Hyperion Records, обязывающим меня эксклюзивно писать только для него. Но, узнав о том, что «Мелодия» и РМС вручили мне такой замечательный приз, англичане пошли навстречу. Пока не решил, что буду записывать. Скорее всего Шопена – прелюдии и Сонату (№ 3. – Ред.) которого играю в наступающем сезоне.

– Что в ближайших планах?

– Сейчас взял небольшой отпуск, потому что много лет не отдыхал. Решил освежить голову, чтобы перезагрузить себя. Впереди концерты, записи, новые программы. Надо набраться сил и стремиться к новым вершинам.


Фото: Лиана Доренская