Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Завидное постоянство Сергея Скрипки

Завидное постоянство Сергея Скрипки

Не каждый киноман знает имя дирижёра Сергея Скрипки, но не найдётся ни одного зрителя, кто не слышал бы музыку в исполнении его оркестра – Российского государственного симфонического оркестра кинематографии. С начала 70-х годов музыкантами коллектива под дирижёрскую палочку маэстро озвучены и записаны сотни картин, среди которых знаковые и любимые фильмы Эльдара Рязанова, Никиты Михалкова, Георгия Данелии, Леонида Гайдая, Эмиля Лотяну. В исполнении дирижёра звучит неувядающая музыка Андрея Петрова, Максима Дунаевского, Александра Зацепина, Евгения Крылатова, Эдуарда Артемьева... В октябре народному артисту России исполняется 70 лет. Больше половины из них он посвятил единственному Оркестру. «Прямая речь» узнала: не возникало ли хотя бы раз желания его оставить?

Мы встречаемся в рабочем кабинете, который окнами выходит на Сретенку. В 90-е годы на его пороге можно было встретить сомнительных благодетелей, якобы готовых вытянуть из трясины безденежья Оркестр, когда тот ни отечественному кино, ни «Мосфильму» оказался не нужен. Конечно, нувориши эпохи лихолетья пеклись не о судьбах сидящих без зарплаты музыкантов, а о драгоценных метрах старинного особняка. Возглавив коллектив именно в это время, Сергей Скрипка сумел удержать и Оркестр, и его гавань.

Рождественский щипок

– Сергей Иванович, Вы с детства решили связать свою судьбу с музыкой?

– Родители меня отдали в Харьковскую среднюю специальную музыкальную школу по специальности «хор мальчиков». Когда начал ломаться голос, поскольку петь стало невозможно, начал заниматься хоровым дирижированием. Но я много слушал музыки симфонической, и меня всегда тянуло в симфонический оркестр: ходил на концерты, посещал абонементы филармонического оркестра. Когда поступил в Харьковскую консерваторию на дирижерско-хоровой факультет, стал вольным слушателем факультатива симфонического дирижирования. Поскольку официально на него не поступал, а мне было ужасно всё интересно, ходил на все занятия, репетиции, инструментовку. Посещал все предметы, которые составляют костяк профессии.

– Но вольным слушателем дирижёрской судьбы, наверное, не устроишь?

– После консерватории остался работать на хоровой кафедре. Но понимал – надо ехать туда, где учат именно симфоническому дирижированию. В Советском Союзе таких городов было немного – Москва, Свердловск, Киев и, если не ошибаюсь, Львов. Шёл 1970-й год. Хорошо его запомнил, потому что страна отмечала 100-летие со дня рождения Ленина. Одна из моих научных работ на Всесоюзном конкурсе завоевала III премию. Она называлась «Искусство и кибернетика». Я с пылом и жаром доказывал, что машина не может логически мыслить и сочинять настоящую музыку: по-моему, она человеку даётся «свыше». Жюри мои аргументы оценило и нас, всех лауреатов, пригласили в Ульяновск. И одна дама из методического кабинета Министерства культуры, которую звали Ирина Владимировна Поморцева, заинтересовалась моей работой. Она завела со мной разговор, спросила о моей заветной мечте. Услышав в ответ «…стать симфоническим дирижёром», сказала: «Да нет ничего проще, приезжайте! Покажу вас Одиссею Димитриади…» Меня, молодого харьковчанина, признаться, такое предложение поразило. Я приехал на прослушивание. Профессор довольно одобрительно отозвался, и сказал, чтобы я поступал. Но только вернулся в Харьков готовиться, как Димитриади уехал по приглашению в Тбилиси, где возглавил Грузинский театр оперы и балета. Я решил, что моя вступительная эпопея закончилась.

Но тогда Ирина Владимировна решила показать меня профессору Лео Гинзбургу. Он не Димитриади: гораздо менее открытый человек. После прослушивания сдержанно сказал: «Поступайте, результат никто не может гарантировать». До сих пор стоит перед глазами моё поступление в Московскую консерваторию. Как сон, как странное видение… Захожу в класс. За одним столом сидят Геннадий Рождественский, Борис Хайкин, Михаил Тэриан, Кирилл Кондрашин, Лео Гинзбург. Лица то приближаются, то отдаляются. У меня ноги подкашиваются. Начинаю. Дирижирую как сомнамбула, а они в это время дружно разговаривают, будто меня здесь и вовсе нет. Я дирижировал, дирижировал, пока они не оторвались от своего бесконечного разговора и чуть ли не хором попросили: «Достаточно». И начали мне вопросы разные задавать. Впереди всех, как всегда, большой любитель коллоквиумов – Рождественский. Он щипал так, что Кирилл Кондрашин не выдержал: «Геннадий Николаевич, откуда ты взял инструмент, о котором спрашиваешь? Сколько лет дирижирую, а впервые от тебя слышу о таком!». Он меня спас. Я поступил с первого раза. А потом начались перипетии. Когда поступил, мои «хоровые» руки были очень зажаты. Гинзбург первым делом начал их «разжимать». Освободил, и они у меня стали похожи на варёные макароны. Как только такая оказия случилась, Гинзбург в ноябре почти на полгода слёг в больницу. Я тем временем самостоятельно этими распущенными руками готовил программу. Когда её показал, мне только и сказали: «Куда мы смотрели? Как могли его принять?..». Дело было в апреле. Лео Морицевич выписался, и, прекрасно понимая, что меня винить не в чем, взял всю ответственность на себя: «Мы поработаем и покажем другой результат. Тогда будете решать…». Он со мной занимался всё лето, и в сентябре я показался. И Михаил Тэриан, который был настроен против меня больше других, сказал: «Совсем другое дело!..». Потом мы с ним стали большими друзьями. После этого меня упекли в студсовет, от которого я отнекивался всеми правдами и неправдами. Сдался только после того как мне пригрозили: если откажешься, вернём первую оценку, которую ранее поставили, и на этом закончится твоё обучение. Мне пришлось включиться в общественную работу. Честно говоря, это назначение было непростым, потому что на меня возложили ответственность за порядок в общежитии. Надо сказать, что оно по всем показателям находилось на втором месте с конца списка московских общежитий. На студентов сыпались бесконечные жалобы от жильцов ведомственного дома, стоящего напротив. Некоторые наши духовики просыпались в 6 утра, раскрывали окна и на своих трубах начинали разыгрываться. Естественно такой ранний концерт восторга ни у кого не вызывал. Кроме того, были и проблемы посерьёзней – то бутылки падали из окон, то моральный уровень студенток был не высокой социальной ответственности… Целый год мы совершали рейды, расселяли, разбирали… И за год вывели общежитие в городском рейтинге также на второе место, но уже с начала списка.

Сергей Скрипка в гостях у Ивана Урганта

– В консерватории Вы учились у великих музыкантов-педагогов. Какие встречи произвели неизгладимое впечатление?

– Поразительные педагоги преподавали в консерватории. Так как у нас не было помещения для занятий анализом музыкальных произведений, сидели в вестибюле и наблюдали Ростроповича, Флиера, Ойстраха, Хачатуряна… Чтению партитур меня учил Юрий Александрович Фортунатов – поэт инструментовок, который обожал свою профессию и знал об оркестре всё. А его антагонист Николай Петрович Раков, замечательный, очень известный композитор, занимался с нами инструментовкой. Всех, от модернистов до традиционалистов, учил «только так, а не иначе». Железно, в духе Римского-Корсакова. На той почве, которую Николай Петрович удобрил, у каждого из учеников выросли собственные цветы: все вылетели со своим умением и стилем – Рождественский, Губайдулина, Шнитке, Денисов… Когда меня стали выгонять из консерватории, Раков, который тогда меня совершенно не знал, спросил: «Что за настроение, Серёжа?». Услышав о моём положении, он сказал: «Знаете, мы с вами знакомы не так давно: я вас не видел в деле, но мне кажется, что в вас есть то, ради чего вам стоит заниматься вашей профессией. Уверен, у вас всё сложится хорошо». А мне так не хватало этой поддержки, что после неё я просто воспрянул. Эти слова мне придали сил, благодаря чему в дальнейшем стал уже бороться. И педагог по фортепиано Григорий Михайлович Динор относился ко мне как отец. Поразительный человек. Конечно, в консерватории преподавали люди, к которым можно было прислониться. Но при этом все держали дистанцию. Даже о моём Лео Гинзбурге, у которого мы, студенты, постоянно паслись дома и без конца таскали партитуры, не могу сказать как о близком и тёплом человеке. Это уже потом, когда Лео Морицевич стал совсем стареньким, и я в аспирантуре, как нянька, возил его на дачу в Рузу и выполнял мелкие поручения, он ко мне проникся. На многие годы эти люди стали для меня примерами. Я видел, какими должны быть педагоги.

Оркестру кинематографии Сергей Скрипка служит более 40 лет

Там, где «Эхо любви»

– А при каких обстоятельствах пришли в Оркестр кинематографии? Свои первые впечатления помните?

– Моему профессору Гинзбургу дали клич: «Мы ищем дирижёра: есть ли студенты, которые хотели бы работать в Оркестре?». Некоторые сразу высказали своё «фи»: мол, это низкое искусство – не то, к чему готовимся. А меня и ещё одного человека предложение заинтересовало. Нас повели в студию грамзаписи «Мелодию», когда на ней к фильму Евгения Матвеева «Судьба» записывали песню «Эхо любви». Помню, как Евгений Птичкин объяснял Анне Герман, как правильно произносить русские слова. Когда услышал звучание Оркестра с мягкой, чудесной оркестровкой Юрия Якушева, был поражён. Мне так понравилось, что тут же захотел стать его дирижером. Из «Мелодии» мы отправились на «Мосфильм», где, чтобы увидеть нас в деле, дали возможность продирижировать небольшим отрывком из фильма. Нужно было в соответствии с действием на экране точно начать и так же точно закончить. За 2 минуты экранного времени рассчитать темп и расставить акценты, ранее не делая этого, выдержав ни секундой больше или меньше, очень сложно. У второго кандидата что-то не заладилось, а у меня получилось. Попросили повторить: «Давайте ещё разочек». Подумал, что сейчас точно не получится. Но снова получилось. Птичкин и Якушев переглянулись: «наш человек». С той поры с Оркестром начал сотрудничать, а спустя два года, в 1979, меня приняли в штат.

– Наверное, старшие товарищи по цеху поддерживали, помогали?..

– Старшие товарищи-дирижёры делали всё, чтоб я в Оркестр не попал. Они даже выдали резолюцию художественного совета: им не нужен дирижёр Сергей Скрипка. А «Мосфильм», на котором я уже проработал два года, в ответ сообщил о том, что они не имеют права так рассуждать, потому что я единственный дирижёр, который пришёл на киностудию и сразу вошёл в производственный процесс. Руководство студии пригрозило в случае решения администрации Оркестра не в мою пользу, пойти в инстанции выше. И только тогда все одобрительно воскликнули и выдали положительную резолюцию. Так что со старшими товарищами много было интересного. А когда приняли в штат, я занял свою нишу: в то время работы было очень много. Оркестр записывал в три смены – утром, днём и вечером. Причём, территориально в разных местах. Благословенное было время. Широкая вспашка осуществлялась нашим Оркестром.

– Не совсем ласково Москва Вас приняла…

– Москва вообще не очень сочувствует. Само собой, она слезам не верит, но она и мало, чем помогает. Было бы неправдой сказать, что у меня не было друзей, готовых поддержать в трудную минуту. Встречались очень хорошие люди, но отношения с теми, от которых зависело принятие важных решений, строились на преодолении. Я не просто был иногородний: у меня ещё жена и дочь были иногородние. Ну что делать? Сложно порою бывает. Это был трудный, но небезвыходный процесс.

– Женились студентом? Встретив свою судьбу, решили не откладывать на потом?

– Да, причём женился и сразу пошёл в армию. Поскольку имел уже одно высшее образование, призывался на один год. Воинская часть стояла на Каширке. Мы объезжали с патриотическими спектаклями. Когда командир уезжал в командировку или в отпуск, я его замещал. Параллельно службе окончил 4-й курс консерватории. Так что год не потерял, а наверстал. Если бы учёбу не совместил со службой, не сложилось бы с аспирантурой, в которую поступил сразу после демобилизации, а закончил 7 октября 1979 года. Через месяц, 1 ноября, умер Лео Гинзбург. Я – его последний аспирант.

Меж двух огней

– Свою первую работу в кино помните?

– Первой была картина Андрея Малюкова «В зоне особого внимания» с Марком Минковым, потом «Право первой подписи» Владимира Чеботарёва с Андреем Петровым, «Мой ласковый и нежный зверь» Эмиля Лотяну с музыкой Евгения Доги. Лотяну девять дублей нас вдохновлял: «Вы играете как в сельском клубе!». Он был очень эмоциональный. Сложно с ним было работать. Но, вспоминая эту картину сейчас, прихожу к выводу, что она явилась одной из самых ярких. Запись с Георгием Данелией – хождение по минному полю. Он вытягивал из дирижёра и каждого музыканта последние жилы, но работа приносила удовольствие. Первая – «Осенний марафон». Интересно было наблюдать, как собиралась вся компания – Данелия, Володин, Петров, – а музыкальный редактор Раиса Лукина, которая работала ещё с Эйзенштейном, Пырьевым, рядом с ними ворчала: мол, придумали картину – всё про себя снимают. Главного героя зовут Андрей Павлович (как композитора Андрея Петрова). Героиня Марины Неёловой в фильме передаёт привет Н.Е. Это инициалы жены Петрова. Подобные ремарки можно продолжать. К тому же, из книг уже известны любовные треугольники, пережитые авторами в реальной жизни. Потому эта история настолько личная, искренняя…

Кстати, я, пожалуй, единственный, кто вошёл в одну и ту же реку дважды. Сначала записывал «Кин-дза-дза!», а потом «Ку! Кин-дза-дза» анимационный. В первой, пока искали ржавый звук, режиссёр всех довёл до истерики. То контрабасист играл за подставкой там, где обычно не играют, то контрафаготист с помощью трости пищал так, как не пищит ни один контрафагот, то соединяли вместе десять инструментов, то пытались извлечь звук из амбарного замка, то притащили какие-то «квакалки», которые по всей Москве были только в одном месте, откуда их выпросили на денёк... Всё было не то! Данелия постоянно переставлял музыку. Для него это обычное дело. Пишем для одного изображения – он его оттуда берёт и ставит к другому. Но в результате всегда складывалось точное попадание.

– А Эльдар Рязанов?

– У Эльдара Александровича было очень интересно. Он едва ли не единственный режиссёр, у которого я присутствовал на съёмках. «Гараж» снимали многокамерным методом. Снимали по вечерам и очень быстро, потому что собрать стольких известных актёров воедино почти невозможно. С другой стороны, – полное безумие, потому что каждый тянет одеяло на себя. Ведь на площадке все великие. Мне потом Данелия рассказывал, что самое страшное – озвучивать после съёмок двух великих одновременно. Пока на озвучке «Кин-дза-дза!» не назначил Яковлеву и Леонову отдельные дни, ничего не получалось. До тех пор оба заигрывались – кто кого.

У Эльдара Рязанова Сергей Скрипка впервые попал на съёмочную площадку. Дело было в «Гараже»

– Какие работы были особенно сложными?

– Самая трудная работа сложна не технически, а морально. Для меня такой стала картина «Слёзы капали» Георгия Данелии. Гия Канчели, видимо, заранее с режиссёром ни о чём не договорился. Приносит мне три партитуры, в которых не прописано, что и какой инструмент играет. А у меня девять человек сидят – арфа, флейта, скрипки, ударники... Перед экраном встаёт Георгий Николаевич, и мы начинаем работать. Я на ходу определяю место в партитуре флейте, арфе, скрипке… Постепенно всех раскидал. Это было фактически создание инструментовки. Фильм идёт 84 минуты, и всё это время в нём звучит музыка. Ни одного кадра без музыки. Безумно сложная работа по секундомеру. Когда записывали «Мэри Поппинс, до свидания!» Максим Дунаевский притащил в студию тяжеленное фендер пиано – очень редкий в то время инструмент с чуткими пластинами, подобными камертонам. Когда его установили, работа закончилась – все, кто присутствовал, хотели поиграть. Максим говорит: «У меня у самого так было. Взял аккорд и чувствую, как текут слёзы». Звук поразительно красивый. Сейчас, увы, его имитирует любой синтезатор.

– Сложно во взаимодействии с режиссёром и композитором прийти к консенсусу?

– Это самое главное. Я играю то, что написал композитор. Он мне даёт указание – я играю. Потом к процессу подключается режиссёр. Понять друг друга и найти общий язык, разумеется, удаётся. Но сейчас многие режиссёры даже не приходят на запись: мол, что ему делать, если есть композитор…

С Александрой Пахмутовой

Луч в поле рингтона

– Не успевают? В новом веке перешли на другой режим скоростей?

– Это режим безответственности. Таких как Михалков, Захаров, Урсуляк – единицы. Они понимают музыку. Другим нужны музыкальные редакторы, которых нет. Беда в том, что планка и уровень мастерства стали необычайно заниженными. Непрофессионалам позволено выдавать какие-то якобы результаты. В качестве примера всегда привожу картину Александра Рогожкина «Кукушка». Прекрасный фильм с грандиозными северными пейзажами и замечательной актёрской игрой. Но как только они тебя завораживают и поглощают, так в кадре начинает звучать «мозгопил»-синтезатор. Я начинаю ёрзать и корчиться. Ну что это такое? Почему режиссёру никто не объяснил, что нужно заказать смену записи со струнным оркестром? Почему на сведение звука в престижной английской студии денег хватило, а на то, чтобы наложить струнные, которые фильм бы не просто обогатили, а придали бы ему другой объём, не нашлось? Композиторы и режиссёры часто становятся заложниками непрофессионализма продюсеров и директоров картин. Алексею Шелыгину при озвучивании «Бригады» пообещали оркестр. Он, окрылённый, написал замечательную музыку и для наглядности её сэмплировал. А, показав запись, услышал: «Так уже всё сделано: не надо никаких оркестров».

– Не всё же режиссёры и продюсеры виноваты?

– На рубеже 70-80-х в нашу жизнь активно вошли синтезаторы. Все стали падкими на эти тембры. Они зазвучали в симфонической ткани. Пока играли, продюсеры, не обладающие музыкальными талантами и не замечающие разницы между оркестром и синтезаторами, руководствовались другим принципом – это дешевле: давайте! А синтезаторы – это заменители. Если игнорировать симфоническое звучание, кадр мельчает. Прежде существовали музыкальные редакторы, которые режиссёрскую неграмотность перекрывали. Но с перестройкой – они первыми попали под нож. Их не стало, и пришли композиторы, которых бы раньше близко не подпустили к «Мосфильму». Сейчас они пишут музыку... А продюсеры и режиссёры берут за образец музыку из какого-то западного фильма и говорят: «Сделай так же». Это называется референс. В результате везде абсолютно безликая музыка, которая скатывается к тапёрству, с чего начинал кинематограф. На экране мы видим плохонький мультфильм. Побежал – музыка побежала. Остановился – музыка остановилась. Упал – стук. Вроде звучит иногда красиво, а смысла никакого. Ведь напеть после фильма мелодию, как раньше, практически невозможно. Я сам часто играю музыку из «Джеймса Бонда». Там в каждом фильме звучала замечательная мелодия. К тому же, на Западе умеют инструментовать. А что получается у нас после референса? Меня поражает музыка, которая звучит почти в каждом сериале. Везде одна и та же мелодия, сыгранная одним пальцем на синтезаторе. Этот псевдоавтор сочинил то, что до него уже раз пятнадцать жевали, выплюнули, а он подобрал и опять пережевал. А сериалов клепают много. Надо уложиться в смету. И зовут того, кто после ста сериалов готов за небольшие деньги повторить то же в 101-м.

С Николаем Дроздовым

– Неужели всё так плохо?

– Сейчас появились очень яркие ребята – молодые композиторы Юрий Потеенко, Артём Васильев, Алексей Айги… Они пишут интересные сочинения и превосходно работают с оркестром. Артём Васильев считает себя учеником Эдуарда Артемьева. После работы в Англии вернулся в Россию, написал музыку ко многим картинам – «Уик-энд», «Конец прекрасной эпохи» Станислава Говорухина. Превосходная работа – «Экипаж» Николая Лебедева. У Юрия Потеенко «Ночной дозор», «Ёлки»… Очень серьёзный автор. У Алексея Айги «Каменская», «Страна глухих», «Гибель Империи»… В нашем кино сейчас появился луч света, но этот луч находится в окружении музыкального недокомпозиторства.

– А Сергей Шнуров?

– Сергей написал «Бумер» и получил за него «Нику» в категории «Лучшая музыка». Я хорошо к нему отношусь. Но какое отношение то, что он написал, имеет к лучшей музыке в кинематографе? Это же рингтон. Лучше всего об этом сказал сам Шнуров на церемонии вручения: «Я чувствую себя двоечником, который внезапно получил пятёрку, и мы с папой этому очень рады». У Сергея всё с головой в порядке. Не всё в порядке с головой у тех, кто ему присуждал «Нику». Ведь одновременно с ним в номинации шёл Виктор Лебедев... И ничего не получил. Ну да ладно… Что кулаками махать после драки?


Фамильные ценности

– Без организационной жилки дирижёром не быть?

– Она очень характерна для дирижёров. Дирижёр обязательно занимается организационными процессами. Если он не готов к этому, концертом не сможет руководить. Он должен уметь работать с коллективом. Это обязательные качества.

– Музыканты строптивы?

– Надо друг к другу относиться по-человечески. Характеры, конечно, разные. Дирижёр и психотерапевт, и врач, и педагог. И расставаться приходилось… Главное, музыканту создавать условия, чтобы он чувствовал себя как дома. Это не просто.

– Вас дирижёрская палочка спасала?

– В 90-е годы коллектив стоял на грани распада. Мы были прикреплены к «Мосфильму», но он сам не знал, как ему выжить. И такое образование в виде оркестра на его не очень здоровом теле ему было не нужно. Надо было что-то предпринимать. Помню, как в этом кабинете собралась целая компания и нам делегировали некую дамочку, которая стала рассказывать, как она станет директором и у нас появится потрясающе много денег. Когда у неё поинтересовался «Вы кто?», она ответила, что работает на бензоколонке, за счёт которой станет жить целый оркестр. Я понял: если не переломлю ситуацию, мы будем жить на бензоколонке. Подумав, принял решение переходить в Госкино. А оно в то время оказалось без музыкальных коллективов. Госкино есть, а коллективов нет. Меня приняли как родного – им же надо кем-то руководить. Так мы вновь стали при государстве и были спасены. К этому времени вместе с бухгалтерией нас осталось человек восемнадцать. Остальные разбежались. А потом по одному, по двое стали подтягиваться.

– У Вас есть любимая музыка к кинофильмам?

– Нет. Когда я только пришёл в Оркестр, задал нашему дирижёру и художественному руководителю Владимиру Николаевичу Васильеву вопрос, смотрит ли он те фильмы, к которым записывал музыку? Он ответил: «Это всё равно, что почтальону предложить погулять». Я не переслушиваю музыку к записанным кинофильмам. Вообще, лежать и что-то слушать – не мой отдых. В таком случае лучше что-то почитать, поиграть в бильярд или поспать. Но у меня есть любимые кинофильмы. Это «Укрощение огня» с потрясающей музыкой Андрея Петрова. В этом фильме вся мощь нашей космонавтики и Советского Союза. В нём нет никакой бутафории. В картине всё по-настоящему. Потрясающий фильм с роскошными актёрами. Не характеры – глыбы. Многие ругают драматургию, но меня она не пугает. Когда его смотрю, вспоминаю молодость – то, чем жил. Другой мой любимый фильм – «Обыкновенное чудо». Очень сожалению о том, что Марк Захаров снимал его до моего прихода в Оркестр.

– Как объясняете своё музыкальное начало?

– Я не из музыкальной среды, но есть такое подозрение, что кто-то из дальних предков к музыке был причастен. Ведь фамилия даётся не случайно. Хутор, где родился и откуда пошёл мой папа, насчитывал домов пятнадцать, в которых жили Скрипки. Его так и называли – Хутор Скрипок. По преданию жители ходили и играли на свадьбах. Постепенно за ними закрепилась музыкальная фамилия. А мой папа был фанатом хоровой музыки. В Харькове после работы пел в трёх или четырёх хоровых коллективах. Благодаря ему я многие хоровые произведения знал наизусть – вместе с ним сидел на репетициях и пел. Тогда было принято петь за столом, особенно в украинских семьях.


– Кто-то из детей пошёл по Вашим стопам?

– Нет, мои дочки занимаются совершенно другими делами. Старшая окончила Российский гуманитарный университет по специальности городское управление, младшая, юрист, с красным дипломом окончила МГУ. А внуки пока в школе учатся.

– Как отметите юбилей?

– 5 октября в Концертном зале имени Чайковского пройдёт концерт – первый из серии абонемента «Живая музыка экрана». Он будет посвящён нашему юбилею. В гости придут наши друзья – певцы, актеры, режиссёры, композиторы. Я очень хочу, чтобы они в этот день были вместе с нами.

– За 42 года не возникало желание оставить Оркестр?

– До сих пор себя сдерживал. Знаете, как в анекдоте, в котором старик на вопрос: «Дедушка, у вас не было желания за шестьдесят лет совместной жизни развестись с женой?», отвечает: «Убить – да, а развестись – никогда». Так и у меня в отношениях с Оркестром

Фото: из личного архива Сергея Скрипки