Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Дом музыки Евгении Симоновой

Дом музыки Евгении Симоновой Евгения Симонова на церемонии вручения премии «Золотая маска». Главный приз в номинации «Драма / Женская роль» за роль Софьи Толстой в спектакле «Русский роман» Театра им. Вл. Маяковского. 2017 год. Музыкальный театр им. К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко. Фото: Валерий Шарифулин / ТАСС

Любимая актриса, известная по фильмам «Афоня», «В бой идут одни старики», «Пропавшая экспедиция», «Золотая речка», «Обыкновенное чудо», на встрече с поклонниками в Музее Льва Толстого рассказала о ценностях, которые объединяют Симоновых-Эшпаев с семьёй великого писателя

На берегах Невы

– Традиции нашей семьи идут из моего детства. Я родилась в Ленинграде, и так сложились обстоятельства, что в одной квартире вместе жили мой брат, я, две мои бабушки, мои родители и две тётушки – сестра папы и сестра мамы. Наш дом стоял на второй линии Васильевского острова. Очень красивый район: Академический сад, рядом Университетская набережная, Нева, Сенатская площадь, памятник Петру I, Исаакий, Академия художеств, где преподавал приёмный отец моего отца Василий Львович Симонов – профессор, скульптор. Когда папа женился на моей маме, Василий Львович подарил моим родителям эту квартиру. В этой красоте мы с братом и росли – в удивительной семье, в которой все были связаны друг с другом не только семейными узами, но и труднообъяснимым родством душ. Все мы были близкие по духу люди. Счастлива, что мои дочери Зоя и Мария носят прекрасные имена моих замечательных бабушек.

Квартира состояла из двух комнат. Маленькая – метров 25, и большая – чуть меньше этого зала, где мы находимся (Ампирный зал Музея Льва Толстого в Хамовниках. – Ред.). Дома собиралось очень много народа. Под абажуром стоял большой круглый стол, напротив старинное фортепиано с подсвечником... Почти все играли на музыкальном инструменте – гитаре, скрипке, фортепиано. И все любили петь, хотя голоса особого, как и у меня, ни у кого не было. Пели романсы, народные песни и даже дуэты из опер. Любовь к музыке двигала всеми. Сейчас уже трудно представить время, когда не было телевизоров и люди вот так, собираясь, пытались развлекать друг друга – петь, играть, читать.

Манящий мир Северянина

У нас в семье очень уважительно относились к детям. Нас воспринимали как маленьких личностей со своим характером. Отец – известный нейрофизиолог, академик, профессор, – часто повторял слова Фрейда о том, что с четырёх месяцев ребёнок уже сформировавшийся человек и к нему надо относиться как к сложившейся личности. Мама была замечательным педагогом. И когда, несмотря на все усилия родителей, которые видели меня будущим педагогом, я захотела идти в театральный институт, первой, кто поддержал меня, была бабушка Зоя, которая тут же стала сочинять мою программу к вступительным экзаменам. Она состояла в основном из поэзии и прозы Серебряного века – того периода в русской литературе, русской культуре, который соответствовал её молодости. Гиппиус, Мережковский, конечно, Маяковский, Надсон, Мирра Лохвицкая, Тэффи... Она мне достаточно рано их начала читать. Эти стихотворения, рассказы очень красивые, сюжетные, зрелищные. Я не очень хорошо понимала то, о чём было написано, но передо мной открывался очень красивый, очень манящий, удивительный мир. Помню с детства образы перед глазами – в них королевы, принцессы, замки, роковые страсти… С программой Серебряного века на вступительном экзамене я благополучно провалилась, но любовь к этому миру сохранилась на всю жизнь. Потом, много лет спустя, когда я уже каким-то чудом, как мне казалось, стала артисткой и работала в театре, меня замечательная актриса, создательница и руководительница театра «Сфера» Екатерина Еланская пригласила в спектакль «Нездешний вечер», где я читала Игоря Северянина. Может быть, он уступает по масштабу своим великим современникам, но его поэзия очень красива, а красоты в жизни всегда не хватает.

Среди «Умников и умниц»

У моих родителей четыре внучки: две дочери мои и две моего брата Юрия Павловича Симонова-Вяземского – очень известного человека, ведущего лучшей, по-моему, передачи на Первом канале «Умники и умницы».

На сборе труппы театра им. Вл. Маяковского.
Фото: Сергей Бобылев / ТАСС

Мама на пенсию ушла, когда у меня родилась Зоя, потому что я тогда очень много работала. Можно сказать, она принесла себя в жертву, о которой никогда не жалела и которой никогда меня не попрекала. Мама была удивительной женщиной. Теперь четыре девочки, которых она растила с такой любовью и нежностью, так страстно пытаясь вложить в них всё что можно, выросли. Сейчас это уже взрослые люди. Моей старшей племяннице 41 год, она мать четверых детей. У моей младшей племянницы двое детей. Моя дочь Зоя (актриса Зоя Кайдановская. – Ред.) – мать троих детей. В этом году её старший сын, мой обожаемый внук Алексей, заканчивает школу.

Только моя дочь Маруся пока отстаёт – она самая младшая и всё никак времени не найдёт, чтобы порадовать нас рождением ребёнка. Конечно, со Львом Николаевичем и Софьей Андреевной нам не сравниться, но семья у нас тоже большая, и в том, что появляются всё новые и новые представители молодого поколения, бесконечная радость. Воспитание – это труд и, в общем-то, смысл моей жизни. Я очень люблю свою профессию, но самое ценное в моей жизни – это моя семья, близкие люди, которых люблю беззаветно и всей душой.

Семейный ансамбль

Мария пошла по стопам своего великого деда. Она внучка выдающегося композитора Андрея Яковлевича Эшпая. К сожалению, полтора года тому назад, после того как в ноябре душевно отметили 90-летие Андрея Яковлевича, его не стало. Он был потрясающий пианист, композитор, чьи песни стали народными при его жизни. Сам играл свои фортепианные концерты с оркестром по всему миру, и свой пианизм сохранил буквально до последнего.

Артисткой Маруся не захотела быть. Она учится в Дании. Как очень хороший музыкант, пианист, к нашей самодеятельности относится немножко снисходительно, но иногда мне и Зое играет, аккомпанирует, а однажды составила номер, посвящённый исполнительнице русских народных песен Надежде Плевицкой, которую у нас в семье очень любили. Она родилась в большой крестьянской семье, стала знаменитой и пела Николаю II. У неё было огромное количество друзей и поклонников среди композиторов, писателей, музыкантов, её связывали дружеские отношения с Шаляпиным и Рахманиновым. После революции она эмигрировала. Маруся нашла запись, сделанную на гастролях певицы в Нью-Йорке, – исполнительница поёт народные песни под аккомпанемент Рахманинова. Сохранились ноты. Мы создали номер: Маруся играет на рояле, а Зоя поёт партию Плевицкой. У Зои бабушка – донская казачка. Она родилась в браке с моим первым мужем Александром Кайдановским. Как мощно она разбавила нашу ленинградскую семью! Там – Нева, а тут – великая река Дон. Они соединились.

На двоих одна профессия. С дочерью от брака с Александром Кайдановским Зоей Кайдановской.
Фото: Екатерина Чеснокова / РИА Новости

Мой муж Андрей Андреевич Эшпай – замечательный, талантливый кинорежиссёр, который снял много прекрасных фильмов: «Дети Арбата», «Иван Грозный», «Многоточие», «Униженные и оскорблённые»… Мы с Зоей с определённого момента снимались почти во всех его картинах. В «Многоточии» у меня большая роль, а у Зои всего один эпизод. А в фильме «Элизиум» у Зои, наоборот, главная… Когда выдающийся фотохудожник Игорь Гневашев увидел, как она сыграла очень трудную эмоциональную сцену, он мне сказал: «Слушай, мать, она способнее тебя будет». А Зое не было даже 14 лет. Теперь в театре она занята в большем количестве спектаклей, чем я.

Начало

1976 год. После театрального училища меня приняли в труппу Театра имени Маяковского. Он находился в зените славы. Очень звёздный, мощный, сильный состав. Старшее поколение – Тенин, Сухаревская, Карпова, Козырева, Бабанова. Поколение 40-летних – Доронина, Немоляева, Мизери, Охлупин, Лазарев. И пришло поколение молодое – Костолевский, Гундарева, Филиппов, Печерникова, Шендрикова. Руководил театром Андрей Александрович Гончаров. Я попала в этот театр, и это было моё счастье. Началась жизнь – очень непростая и очень интересная, но при этом такая трудная. И практически первым спектаклем, с которого началась моя творческая биография, была «Чайка» Чехова. Нина Заречная – роль каверзная, потому что в первом, втором, третьем актах Нина – молодая девушка, а между третьим и четвёртым актом проходит два страшных года, когда Нина проживает, можно сказать, целую жизнь… Терпит крах. Она появляется в четвёртом акте уже совершенно другой. У Еланской, кстати, много лет назад был очень неожиданный спектакль, в котором Нину Заречную играли две актрисы: в первых актах молодая, а потом – замечательная актриса Малого театра Генриетта Егорова, которой было к тому моменту уже под пятьдесят. Для того времени смелый эксперимент.

Мне было очень трудно, потому что не хватало ни профессионального, ни человеческого опыта. С этой ролью проваливались артистки посильнее и помощнее меня – той, какой я тогда являлась. Со мной играли очень зрелые партнёры. Игорь Леонидович Охлупин – Тригорина, Татьяна Васильевна Доронина – Аркадину. Доронина играла гениально. Существовать рядом с ней на сцене было адски трудно. Она была настолько яркой и настолько самодостаточной фигурой, что мне всё время казалось, будто меня выдавливают куда-то за кулисы. Режиссёр говорил: «Что ты жмёшься? Выйди вперёд!» Но только я появлялась, как почему-то вновь оказывалась «завёрнутой» спиной к зрительному залу: она меня очень мощно, очень лихо отодвигала. Это была проверка на выживаемость.

Софья Толстая в спектакле Миндаугаса Карбаускиса «Русский роман». Фото: Александр Куров / ТАСС

В конце третьего акта была такая сцена: Аркадина уходит, остаётся Тригорин, я ему назначаю свидание. Но Татьяна Васильевна решила, что останется на сцене – задержится, увидит Нину и как бы передаст мне Тригорина – вот так, при всех. Это фантазия, у Чехова она не написана. Она решила, и режиссёр Александр Вилькин с ней не мог не согласиться, потому что она умела решать и просить так мягко и настойчиво, как было дано только ей – с таким железом, мощью, натиском, что спорить было невозможно. Когда Вилькин сказал: «Как же без слов?», Доронина ответила: «Мне не нужны слова». Она придумала очень красивый этюд. Смотрела на меня пронизывающим взглядом, оценивающим молодость и осознающим бессилие перед ней. Потом брала Охлупина за красивые шелковистые волосы, смотрела ему в лицо со всей гаммой чувств – с тоской, любовью, ненавистью, после чего отпускала, совершая шикарный жест – мол, отдаёт его мне. В этом жесте было столько силы, величия, что становилось ясно: Тригорин и Заречная – временное. Под гром аплодисментов она уходила со сцены, и меня уже никто не слушал: Дорониной нет, и уже можно было идти в буфет. Критика закатывала меня в асфальт, после чего, кстати, я перестала про себя читать рецензии. Меня приговорили, я чуть не умерла. Но понимала, что нужно как-то бороться со своим организмом, который не слушался меня, и придумала, как оказать сопротивление. Бессонной ночью поняла: весь этот виртуозный этюд она делает для меня, потому что я на неё смотрю. А если выйду, увижу, отвернусь и не повернусь? Решила, что так и сделаю. В назначенный час я вылетаю из-за занавесок на сцену, вижу её, отворачиваюсь и встаю, широко расставив ноги. И думаю – умру от разрыва сердца, но, что бы ни произошло, не повернусь. Возникла пауза. А в театре даже маленькая задержка кажется вечностью. Сначала все сидят. Татьяна Васильевна ждёт. Тихо. Наконец в зале началось какое-то движение – мол, они текст, что ли, забыли? Я стою. Стало так страшно, что, когда вспоминаю этот эпизод, у меня до сих пор мурашки бегут. Наконец услышала шаги. Но они не удалялись, а приближались. Татьяна Васильевна подошла ко мне, крепко взяла за руку чуть повыше локтя и резко развернула к себе. Держа меня мёртвой хваткой, она посмотрела так, будто вся жизнь у неё пробежала зримой строкой перед глазами. Лицо её в этот момент было прекрасным. Вдруг она меня отшвырнула так, что я улетела вообще, после чего под гром аплодисментов Доронина ушла со сцены... Я была повержена. Мне было мучительно больно, я выплакала немало слёз, но, как писал Пастернак, «пораженья от победы ты сам не должен отличать» (стихотворение «Быть знаменитым некрасиво». – Ред.). Действительно, есть поражения, которые дают больше, чем победы. Прошло много лет. В Доме актёра на вечере, посвящённом Чехову, меня попросили прочитать монолог Заречной. Когда начала, вдруг поняла: вот, наконец я осознала, о чём Нина говорит. Так, почти в 60 лет, я сыграла Нину Заречную.