Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Николя Челоро: в контакте с небом

Николя Челоро: в контакте с небом

Французский пианист и композитор нашёл в России луч света

Впервые он сошёл на русский берег 26 лет назад моряком вертолётоносца «Жанна д’Арк». Это был учебный корабль, бороздивший моря и океаны с культурно-просветительской миссией. Николя служил пианистом коменданта, и первым русским городом в его жизни стали не увенчанная куполами Москва или пронизанный шпилями Санкт-Петербург, а бегущий по сопкам к морю Владивосток. «Прямая речь» продолжает диалог, начатый в прошлом номере. Чем же талантливому французу, привыкшему к самым престижным европейским площадкам, приглянулись наши просторы? Ведь за неполный апрельский месяц он дал в России четыре концерта – в Москве, Ижевске, на родине Чайковского – Воткинске, в Томске…

В семье небратских народов

Путь по нашим широтам для него отнюдь не устлан скатертью-самобранкой. Перед концертом в Муроме на 35-градусном морозе не завелась одна машина, потом вторая… Доехать смогли с третьей попытки, но трясло так, что накануне выступления сильно укачало. О программе другого концерта организаторы сообщили за неделю до выступления. Он на гастролях в Грузии. Впереди –швейцарский концерт. Ноты попали в руки вечером перед выступлением. А без расписанных пауз было нельзя, потому что концерт давал с оперными певцами. Но стоило делу дойти до сольного номера или исполнения собственных произведений, демонстративно относил ноты с пюпитра за кулисы. Мы встречаемся на следующий после концерта день. Николя говорит на русском, переходит то на английский, то на французский, постоянно при этом возвращаясь к русскому. Заранее извиняется: «Если не отвечаю, значит, не помню слова. У меня очень малый словарный запас», – предупреждает о возможном молчании. Воспитан, образован, открыт…


– Николя, в век политических баталий друзья и родные не отговаривают от поездок в Россию?

(Смеётся.) Конечно нет. Вы думаете, во Франции все верят тому, что пишут СМИ? Восемьдесят процентов французов знают, что шумиха надумана. Остальные двадцать – это политики. Газеты накаляют обстановку. К сожалению, мы не свободны в наших политических решениях и зависим от странного явления, которое называется Европейским союзом. Невероятно странный мир.

– Вы помните свои первые впечатления от России? Они не оказались, как это бывает, обманчивыми?

– Первый раз я приехал в 1992 году. Как понимаете, меня связывала особая сфера взаимоотношений. Я был военный среди военных моряков. А они, как вы знаете, первое, что делают, приплывая в порт, идут в бар… Поэтому я тогда не очень понял свои чувства. К тому же был молод. Но это была интересная встреча с Россией. Мы даже в тайгу ходили в надежде увидеть тигра, но не встретили и медведя. Запомнил невероятное дружелюбие. Помню директора консерватории, в которой выступал. Это была женщина невероятной культуры, доброты. Играл Прокофьева, Скрябина, Рахманинова, конечно, Шопена. Ведь он тоже немного француз. Нас очень тепло принимали. Когда отплывали, провожали музыкой. Во второй раз с русскими людьми встретился уже в октябре 2015-го. Меня поразила Олимпиада в Сочи в 2014 году. Я был удивлён присутствием во всех ключевых мероприятиях классической музыки. Через год мне мой русский друг из Франции предложил за компанию съездить с ним в Россию. Мы поехали на 15 дней. Совершенно спонтанно дал два концерта – в Москве и Санкт-Петербурге. Вторая встреча с Россией для меня стала знаковой. В Москве я выступал на художественной выставке, а в Санкт-Петербурге играл на открытии после реконструкции Фёдоровского собора: его построили в 1913 году к 300-летию династии Романовых, а в годы советской власти закрыли и устроили в нём молокозавод. Меня потрясла эта история. В третий раз приехал в 2016 году. Это была туристическая поездка по Золотому кольцу. Я посетил много городов и много наблюдал. В Суздали познакомился с известным священником-иконописцем, который говорит по-итальянски, потому что в Италии проводит мастер-классы по энкаустической иконописи. А мой папа итальянец. Так что мне очень многое оказалось близким и родным здесь. Я совершенно не обманулся. Священник меня познакомил с Катей Цветковой. Теперь она помогает мне в организации концертной и бытовой жизни.

– Российская публика действительно отличается от европейской так, как об этом иногда пишет пресса?

– Есть очень важный момент, о котором должен сказать. Не существует европейской публики. Существуют страны и народы. Хорошо бы выбросить из нашей головы саму идею о единой европейской публике. Итальянцы гораздо ближе к русским, чем французы или немцы. По-моему, самая музыкальная публика – немецкая. Фантастическое восприятие. Музыка возведена в ранг религии. Во время выступления в зале такая невероятная тишина, что можно услышать комариный полёт. Даже если музыкант не соответствует публике, всё равно его будут слушать подобающим образом. А попробуйте устроить концерт в Италии?! Они предпочитают или футбол, или оперу. Когда начинаешь играть, очень взволнованны, эмоциональны, нервозны… Через 15 минут прислушиваются, постепенно успокаиваются и, наконец, становятся невероятно тёплыми и горячими. Почти то же самое в Испании. Франция более театральна. Россия – это абсолютно иное. Здесь люди ожидают таинства, чуда. Они хотят услышать то, что может помочь в жизни, возвысить над ней. Музыку Бетховена, Листа, Шопена, Рахманинова… Возможно, мою, потому что она зовёт в мистическое духовное путешествие: чувствуя себя французом, я ощущаю странную связь моей музыки с русской музыкой. Поэтому в России перед публикой у меня особенная ответственность. Когда играю, всегда чувствую некий электрический ток. Здесь я играю свободно. Россия – хорошее место для игры.

Море в аквариуме

– У публики не много востребованных имён… Музыкант не устаёт играть одно и то же?

– Приведу такой пример. Представьте человека в отпуске на берегу моря. Вокруг солнце, вода, синее небо. Но отпуск заканчивается: пора возвращаться домой – не важно, в Париж или в Москву. Человек думает – неплохо бы прихватить с собой на память самую красивую волну и поместить её в аквариум как частичку атмосферы. Но даже если его с верхом наполнить водой, волны всё равно не получится. То же происходит и с музыкой. Движение, дыхание, интуицию, вдохновение композитора нужно проживать – каждый раз заново. Если я законсервирую её в аквариум, волны не получится, и музыка будет скучной. Но если, играя, ты пребываешь в движении света, вдохновения и в состоянии свободы, всё становится иначе: ты проживаешь ноктюрн Шопена или Арабески Дебюсси будто в первый раз.

– Но в свободном исполнительском полёте кто-то может упрекнуть – мол, нарушен первоначальный замысел композитора…

– Да, некоторые любители-консерваторы действительно могут так сказать. Кому-то лучше уважать устоявшиеся правила, называя свободу путём разрушения. Потому смотрят записи нот и следуют им как букве закона. Так легче. Но свобода не всегда путь разрушения. Иногда это путь творения, созидания, который укрепляет тебя в подлинном понимании красоты жизни. Без свободы красоты невозможно почувствовать. Она говорит с твоим сердцем. Приведу другой пример. Однажды Шопен попросил своего ученика повторить за ним сыгранное произведение так, как он только что показал. Ученик играет, композитору не нравится. Шопен ещё раз играет и просит того повторить. Ученик повторяет, но Шопен снова недоволен… Так продолжается девять раз. Шопен негодует, на что ученик недоумевает: «Каждый раз ты играешь по-разному. В одном и том же месте сначала forte, потом piano, в другом – то crescendo, то diminuendo. Что мне делать?» Тогда композитор отвечает: «Ты вообще ничего не понял. Я всегда играю по-разному, но с одним и тем же духом». Вот этот дух свободы важно не забывать. Но при этом нельзя потерять первоначального чувства произведения. И одних нот недостаточно. Когда придерживаемся только нот, ограничиваемся музыкой и находимся в позиции того самого человека, который пытался в аквариум поместить морскую волну. Моя задача – не быть в музыке в состоянии инженера.

Красота под запретом

– Ваше «Головокружение» тому подтверждение? Что было первым – произведение или название?

– Вообще-то в тот момент я думал о Евангелии от Иоанна. Помните? «Вначале было слово…» Эта идея вне времени и пространства. Она открывает завесу бытия. Я размышлял над тем, как это было тогда, когда ничего не было. И у меня от этих мыслей закружилась голова. Возможно, это состояние можно назвать музыкальной медитацией. Но в нём есть конфликт. Он между светом и тьмой.


– Борьба между чёрным и белым вам знакома?

– Внутренняя духовная жизнь настолько личная, что о ней не так просто говорить. Мы всегда ищем баланс между эгоизмом, личными амбициями, любовью, порой пребывая на грани жизни и смерти. Я чувствую эту градацию. Конечно, могу иногда видеть темноту, но нужно не сдаваться и не поддаваться этому куражу. Нужно помнить о том, что существует провидение. В профессиональном смысле я не пребываю только в свете, но и в темноте абсолютной тоже не нахожусь. Во мне живёт своего рода смешение.

– Говоря о свете, подразумеваем красоту. Эти категории тождественные. Думаю, многие согласятся, что «К Элизе» Бетховена, «Песня Сольвейг» Грига, «Грёзы любви» Листа или «Серенада» Шуберта – это красиво, потому что светло. Слушая современную музыку, я почему-то так сказать могу далеко не всегда. Нас окутывает темнота?

– К сожалению, найти композитора, который в настоящем времени сочиняет музыку, действительно возводящую к красоте, не так просто. Послушав Пьера Булеза, можно пережить кошмар. Соглашусь с тем, что музыкальный мир сегодня находится в темноте. Когда играю свои прелюдии, простые люди мне говорят: «О! Это можно слушать!» Но от профессионалов чаще слышу: «Ну-у-у… Это же прошлый век». Складывается впечатление, будто в наши дни установилась странная тайная идейная диктатура. Она нам диктует: «Красота сегодня запрещена!» Но почему? Мне нравится красота. Человеку она сегодня нужна. Поэтому один из аспектов моей профессиональной деятельности – доносить лирику, красоту и свет.

– О чём, играя, думает композитор и музыкант? О том, как не забыть ноты или взять паузу? Или его ведут образы, подобные тем, которые показаны в фильмах «Пианино» или, например, «Пианист»?

– Не всё в твоей власти, когда находишься за инструментом. В час исполнения главный не тот, кто за роялем. Важно помнить, ты следуешь чему-то, что важнее тебя, – видишь и идёшь за тем, кем «ты» не являешься.


Но во время исполнения испытываешь и более простые, человеческие чувства и ощущения. Многое зависит от обстановки. В Рязани я выступал под впечатлением архитектуры, разорванной негармоничными городскими строениями – очень красивый Кремль в окружении китчевых новостроек. Я вдруг почувствовал разницу между окружающей банальностью и памятником, который дышит историей и пронизан духовной атмосферой. Я испытывал счастье в нём находиться, потому что он был построен в контакте с небом. А сегодня, когда играл «Героический» полонез Шопена, испытывал чувство благодарности к тому, что, несмотря на прошедшее страшное столетие, в котором революция и войны, Россия выжила и сохранилась. Возможно, во мне до сих пор живёт некоторая идеализация России – родины Чайковского, Глинки, Рахманинова, Прокофьева... Я вижу здесь в людях человеческое богатство. Мне трудно описать словами. Наверное, это и есть русская душа. Может, вы удивитесь, но, когда смотрю во Франции на людей, у меня часто возникает ощущение, что будущее закрыто. Глядя на русских, понимаю, что будущее возможно. Я вижу – здесь тоже не просто, но всё равно получаю свой «bon vitamine»...

«Bon vitamine» по-русски «хороший витамин». И в этом есть определённая закономерность. Ведь у Николя Челоро есть небольшая, но очень важная черта – замечать и запоминать только хорошее. Потому, наверное, ему воздаётся.



Фото: из личного архива