Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Олег Басилашвили: «На сцену выходишь с пониманием того, что после спектакля мир станет лучше»

Олег Басилашвили: «На сцену выходишь с пониманием того, что после спектакля мир станет лучше»

Выступление Олега Басилашвили и Алисы Фрейндлих на одной сцене сродни служебному роману. Публика, как сослуживцы, просит на бис: в зале театра Сатиры - аншлаг! Спектакль «Лето одного года», с которым приехали артисты Большого драматического театра им. Г. А. Товстоногова, как и во время июньских гастролей, принят москвичами очень тепло.

Я не могу упасть…

- Олег Валерианович, в спектакле говорится о непростых отношениях отца с дочерью. Что бы Вы не смогли простить своим детям при любых обстоятельствах?
- Я подобных вопросов себе не задавал и об этом не думал, поэтому ответить на них не могу. В любых ситуациях надо быть самим собой.

- Ваши дочери - журналисты. Вы пытались повлиять на их профессиональный выбор?
- Нет. Я любил ходить в музеи, посещать исторические места, усадьбы Коломенское, Архангельское, Третьяковскую галерею. Брал с собой дочерей. Им это было интересно. В университете младшая написала курсовую работу о творчестве Владимира Набокова так хорошо, что американские литературоведы в своих научных трудах сейчас ссылаются на её исследование. Правда, на этом её научная работа прекратились, и теперь она работает журналистом на радиостанции. А старшая – редактор на телевидении.

- В гости планируете сходить?
- Нет, у меня же спектакли. Если я не включу свой организм в то состояние, в котором должен быть мой герой в течение трёх часов на сцене, зритель будет разочарован. Встречаться некогда.

- Может, тогда пригласите на спектакль?
- Мне очень мешает, когда в зале сидят знакомые. У Станиславского есть такой пример: когда играет артист, в зрительном зале периодически загорается лампочка, и у него всё внимание переключается на её мерцание: действие с партнером прерывается. Вот знакомые – это те же лампочки. Это плохо, непрофессионально, но мне это всегда мешает.

- В чём ищете вдохновение?
- Я не знаю, что такое вдохновение. Есть тяжёлое ремесло, которым надо заниматься. На сцену выходишь с пониманием того, что люди в зале после спектакля станут другими, а мир станет лучше.

- Перед выступлением те же волнения испытываете, что в молодости?
- Волнуюсь больше. Ответственность возросла. Раньше, если вышел на сцену и плохо сыграл, самое страшное, что могло случиться, – Товстоногов не даст следующую роль. А сейчас выходишь и думаешь: «От тебя люди ждут». Я не могу упасть ниже того уровня, какой хотят видеть. Эта дополнительная ответственность даже мешает. От тебя ждут не только исполнительского мастерства, но и идеи, которая повела бы за собой зрителя. Это очень сложно. Ведь если плохо сыграю, то подумают: «Зачем на сцену вышел: показать себя – мол, какой живой?»

- Что Вас может выбить из колеи?
- Да всё что угодно: неловко сказанное режиссёром слово, операторское «Стоп!». Это сейчас фильмы быстро снимают, а раньше если за 9 часов съёмочного дня снимут 3 минуты - хорошо. И вот в течение этого времени ты постоянно настраиваешься, включаешь себя в нужное состояние и вдруг слышишь «Стоп!». А ты чувствуешь, что это был лучший кадр. И тогда хочется убить этого оператора, у которого то «блик на лице», то «ботинок жмёт», то «борода отклеилась».

- А бежать по 30-градусному морозу, как в «Вокзале для двоих»?
- Да-а-а… (машет рукой – Авт.). Это ерунда.

Ремейки из-за отсутствия фантазии

- С Алисой Фрейндлих работаете на одной сцене. Наверное, друг друга понимаете с полуслова. А как работалось с Натальей Гундаревой, Людмилой Гурченко?
- Они милые и добрые женщины, но актриса есть актриса. Она всегда держится немного дистанционно. Самой лёгкой была работа с Гундаревой. Она очень контактна. Ведь в каждом актёре есть честолюбие, эгоизм, но у неё это спрятано очень далеко и глубоко – так, что не мешает. Я о ней всегда вспоминаю с благодарностью. С Людмилой Марковной Гурченко в работе был всё-таки какой-то незримый барьер, который перейти было довольно трудно. Но поскольку в «Вокзале для двоих» мы снимались чуть ли не два с половиной года, то друг к другу привыкли, и потом уже на многое было наплевать – особенно когда находишься в походных условиях, в чистом поле, где никаких благ цивилизации, даже туалета…

- Как относитесь к ремейкам? Смотрели «Служебный роман-2»?
- Смотрел. Когда нет фантазии и таланта, начинают заниматься ремейками. Я не режиссёр, но мечтаю поставить пьесу Виктора Розова «В добрый час». Там герой с шашкой наголо рубит мебель. Накопительство считается мещанством. Как мы к этим людям отнесёмся сейчас? Мне когда-то Юрский с ужасом сказал: «Олег, я купил себе холодильник. До чего я дожил!» Я понимал, что это трагедия, он становится мещанином. А как это будет смотреться сейчас? Хорошо или плохо? Посмеёмся над этим или нет? А снимать ремейк лишь ради того, чтобы заработать деньги и построить дворец…

- Национальный фонд поддержки правообладателей решил ежемесячно выплачивать Вам пособие. Вы отказались. Всё дело в принципах?
- Ну, подумаешь, отказался. Я сам себе зарабатываю. Есть другие актёры, которые нуждаются в помощи больше меня. Просто сейчас пришло время алчущих денег и славы. Талантливейшие артисты заняты в рекламе. А некоторые, не стесняясь, выставляют своё богатство на всеобщее обозрение. Как это можно себе позволить? Я не буду называть фамилии целого ряда артистов, которые мне очень нравятся. Таланту многих из них я завидовал, понимая, что так сыграть не смогу. Я вижу, как они из сериала в сериал повторяются, и краски блекнут… Артист постепенно исчезает. Станиславский плакал, когда увидел фотографию Софьи Станиславовны Пилявской с распущенными волосами в фотоателье в Сокольниках: «Что вы делаете? Ну как вы можете в таком виде выставлять артистку художественного театра? Что люди подумают? Что у нас обычное кабаре? То, что мы создавали, вы разрушили одной фотографией!» А что сейчас? Я прихожу на спектакль, а на сцену выходит майонез, выходит пиво, выходят прокладки.

- Неужели таланты перевелись?
- Как мне было приятно, когда недавно в одном сериале увидел артиста, который мне раньше особо интересным не казался. Это Андрей Соколов. Я увидел, что он работает душой и сердцем. «Вот этот человек не скурвился!», - я подумал. Их, несомненно, много, особенно в провинции. Они не испорчены рекламой, катанием на коньках, плясанием под куполом цирка или бесконечными песнями с овациями тех, кто называет себя зрителями. Они не испорчены. Они живут театром.

- Зритель в провинции тоже отличается?
- Несомненно! В столицах зритель развращён всевозможной ахинеей, почёсыванием ниже пупка и так называемыми новациями, поисками новых форм, за которыми скрывается одно - неумение работать с актёрами и нежелание режиссёра докопаться до сути пьесы – той эмоциональной точки, которая руководила автором во время написания. Это неумение и нежелание в совокупности с одним лишь желанием показать свой талант, свою фантазию и так называемую современность приводят к вырождению российского театра. В провинции тоже эта чума присутствует, но в значительно меньшей степени. И в провинции зритель жаждет эмоционального, нравственного, морального общения, а не почёсывания ниже пупка.

Между Питером и Москвой

- Недавно Вы, уроженец Москвы, стали почётным гражданином Петербурга. Приятно?
- Очень! Для меня это высочайшая честь. Хотя особых прав звание не даёт, за исключением бесплатного проезда в метро, которым я редко пользуюсь, и права законодательной инициативы: я могу выйти с каким-то законодательным проектом и передать его на рассмотрение. Для меня это большая честь. Я же человек пришлый. Хотя долго здесь живу. Это единственный город в России такой красоты. Других нет. Вечно алчущие бабок нувориши готовы уничтожить всё ради наживы. Мы же костьми легли, чтобы в городе не строили 400-метровый небоскрёб. А сколько сил Сокуров истратил на то, чтобы с Дворцовой площади убрали пивные фестивали!

- Какие впечатления Москва оставила на этот раз?
- Я здесь родился, провёл полжизни, очень Москву люблю. Но жить здесь нельзя. Мои родные места изуродованы до безобразия – машинами с тёмными стёклами, автомобилями, которые чуть ли не на балконах стоят, людьми в масках с автоматами, оградами, чугунными воротами. Это ужасно. Вот я только что был в Пензе. Господи, шикарный город! Вот, где можно жить и работать. Или Самара… А здесь жить сейчас невозможно. Сердце радуется, что снесена гостиница «Россия», которая закрывала Кремль. Мама, когда проезжала на кладбище в Донской монастырь, где похоронена бабушка, всегда отворачивалась со словами: «На это уродство я не могу смотреть». Теперь гостиницу снесли, но на фоне Кремля появились гигантские никому не нужные башни Делового центра. Зачем? Стыдно.

- Что же нужно сделать, чтобы не было стыдно?
- Я хочу, чтобы Матрёна Ивановна, прозябающая в деревне в гниющей избе, жила в нормальном каменном доме с водопроводом, газом, ватерклозетом, а не бежала на конец огорода посреди мороза задирать юбку. Президент или премьер-министр должны взять на себя ответственность, узнав, что его гражданин получает пенсию 3-4 тысячи рублей. А ведь есть такие зарплаты, а не только пенсии.

- Одно время Вы и в политику подались. Артист и политик – это совместимо?
- Да, когда-то я был депутатом съезда народных депутатов Российской Федерации. Театр всегда был в России университетом. Люди искали правду взаимоотношений на сцене. Поэтому зрители в театр тянулись. А сейчас этого нет. Но артисты должны понимать, что на них лежит ответственность. И когда я смотрю на молодых актёров, зарабатывающих деньги, мне становится очень горько. Я вспоминаю гениального Николая Васильевича Гоголя с его произведением «Портрет». Нынешние молодые артисты – так называемые звёзды - мне напоминают художника, который растерял свой талант в погоне за деньгами и славой.

- В этом году вышла Ваша книга «Неужели это я?! Господи...». Что заставило взяться за перо?
- Лет 20 назад я начал вести дневники в расчёте на то, что их прочтут мои дочери. А потом поступил заказ от издательства. Сказали, что пришлют помощника: мол, вы будете диктовать, а он - записывать. Я ответил: «Нет, сам авторучкой буду писать». Вот и написал.