Прямая речь журнал
О культуре и искусстве от тех,
кто создает, и для тех, кто ценит

Скачать журнал .pdf
Скачать журнал .pdf

Зелёный театр Антона Адасинского

Зелёный театр Антона Адасинского

111972.jpg

Хореограф, режиссёр, актёр и основатель театра «DEREVO» Антон Адасинский накануне Дня театра рассказал, как искусство может противостоять виртуальной масскультуре интернета.

25 марта в Петербурге прошла премьера сольного спектакля «История девочки». Он такой же танцевальный, как предыдущие.

— Это жёсткий и странный спектакль. Мы говорили со зрителями о некоторых очень странных аспектах моей семьи.

— Антон Александрович, как прошли гастроли в Индии?

— Нам очень понравилось. Вначале ехать не хотел. Подозревал, что вся история с йогами может оказаться какой-то лукавой. Боялся разочарований. Напрасно: индийцы оказались бедными, но очень весёлыми и счастливыми — совсем не такими, как европейцы. Они, действительно, старше нас, и у них за спиной есть что-то такое далёкое, интересное... Спектакли прошли великолепно! Хотя у местной публики нет традиции кричать «Браво!», люди хлопали, вставали – был абсолютный праздник. После выступлений мы три недели ездили по стране. Нас приглашали посетить разные местные практики, побывав на которых поняли: нам, актёрам, поиски гармоничной жизни не совсем то, что нужно. Поэтому тихо оттуда сбежали.

— В чём суть театра «DEREVO»?

— Если каждый день заниматься своим делом, работать над собой, над своими мечтами, идеалами и помыслами, то обязательно будет результат. В нашей системе всё подчинено одной задаче – сделать так, чтобы тело могло передать любые эмоции, самые тонкие подвижки души. Чтобы оно стало инструментом, в котором работало бы всё – от пальчиков до костей. Это требует большой ежедневной работы, и мы задействуем все стили танца — от фламенко до японского танца буто, используем акробатику, растяжки и разминки, чтобы тело было машиной.

Вторая составляющая — быть поэтом, фантазёром, творцом, чтобы наши работы были уникальными и фантастическими. Мы не пользуемся сценариями, пьесами, готовыми концепциями. Это самое сложное в сегодняшнем мире — творить, не используя ни цитат, ни чужих знаний. Именно поэтому одно из главных правил театра — не смотреть телевизор и не слушать радио. Мы сознательно стараемся ограничивать ненужную информацию.

— Как создаётся спектакль?

— Это внутренний посыл. Например, на этюдах или на творческом вечере замечаю что-то неуловимое. То, отчего люди движутся в одном направлении. И мы начинаем думать над одной какой-то интересной темой. Так потихоньку возникает идея спектакля. Через несколько месяцев импровизации материал объединяется одной линией, а через полтора – два месяца работы уже возникает спектакль. Дальше идёт его оттачивание, но нужно сыграть двадцать пять раз, чтобы работа стала крепкой.

Спектакль возникает как рок-н-ролл, когда сидишь на кухне, бренчишь на гитаре, и вдруг возникает какая-то мелодия. Так же и мы… Встречаемся, «играем» на руках, ногах… Так зарождается «мелодия» и появляется материал. Моя задача – закрепить, запомнить и контролировать процесс, чтобы эта история не развалилась, продолжалась, развивалась.

— То есть поток участников спектакля направляете вы?

— Да, потому что я старше. Но их и мой вклад в спектакль равнозначны: мы работаем наравне.

Скучный секс

— Какой спектакль самый сложный?

— Пожалуй, «Острова». Причём он сложен не столько в исполнении, сколько в плане внутренней подготовки к нему, поиска особого состояния духа. Когда мы его ставили несколько лет назад в Берлине, то сами сильно изменились: похудели, стали обращаться друг к другу на «вы». В этом спектакле на сцене люди должны быть без бытовых проблем и с полной пустотой в голове. Спектакль психологически очень сложный.

— Для вас тело — важный инструмент. Почему сегодня активно насаждается культ красоты тела?

— В сегодняшнем дне особого культа красоты не замечал. Есть, скорее, культ секса в рекламе, скучный и неинтересный, который к красоте и к гармонии мира не имеет отношения. Своего рода проституция на пропорциях тела. И это не красота, а просто покупка очередной пасты или помады. Из-за плохой еды и того, что люди мало собой занимаются, сейчас стало много толстых, некрасивых и больных. Поэтому возникает голод по примитивной гармонии, когда есть руки, ноги и нет висящего живота.

— Где же тогда искать красоту?

— Красота не является внешним признаком. Есть люди, которые никогда не приседали, не отжимались, не бегали, но от них исходит сияние красоты. Они излучают другой сигнал. Ведь всё дело — в позитиве и улыбке. Красота — это смех, юмор и позитив. Не может быть грусти и трагедии в красивом человеке, и наоборот. А рассмешить кого-то и быть клоуном, особенно в быту, — это очень большой труд.

112039.jpg— Разве клоун — это не грустный человек?

— Он не имеет права быть грустным. Он может быть грустным в 5 утра наедине с самим собой, а когда выходит к людям, то уже работает. Я знаю: что бы ни происходило у великого клоуна Леонида Лейкина в жизни, он всегда в компании главный человек и всех веселит. Клоун не только на сцене, но и всегда и везде. Это позитивные, уникальные люди. Да и все великие люди – клоуны. Причём клоунада – не массовое действо, ведь тех, кто может поставить весь мир вверх ногами, – единицы. Поэтому их нужно уважать, беречь, ценить и носить на руках.

Благодарность Мефистофеля

— Почему театр находится в Германии, в Дрездене?

112097.jpg— Когда не гастролирует... Мы такие смешные колобки: там-там-там. Прежде чем здесь осесть, сменили пять стран. Здесь нам понравилось то, что после долгих лет скитаний у нас появилась своя студия, возможность работать, когда нас поддерживают и при этом не диктуют условий и ничего не требуют. К тому же это легендарная альма-матер всего современного театра — место, где работал композитор и педагог танца, основатель Института музыки и ритма Эмиль Жак-Далькроз. Но мы компания славян со своим воспитанием, менталитетом и другими мыслями в голове. Поэтому создаём искусство с нашим характером и немецким качеством.

— Что значило сыграть роль Мефистофеля в «Фаусте» Александра Сокурова?

— «Что значило» возникает уже после того, как сыграл. Когда я сыграл, то понял, что у меня родятся два сына. Поэтому такая благодарность от «товарища» Мефистофеля была мною принята. Работа с Александром Сокуровым для меня стала хорошей школой великого режиссёра. Таких немного… Среди них Андрей Тарковский, Алексей Герман-старший...

— А каково играть в балете? Чем запомнился образ Дроссельмейера в «Щелкунчике» Мариинского театра?

112100.jpg— Работе с Михаилом Шемякиным и Валерием Гергиевым можно посвятить отдельную книгу. Для меня это было приятное столкновение двух школ: «DEREV‘а» и русского балета. Причём выяснилось, что наша школа энергетически прекрасно вливается в любое действие и коллектив и при этом даёт верные краски. Я выдержал этот экзамен.

А образ Дроссельмейера создавали с Михаилом Шемякиным по его эскизам и рисункам. Он увидел во мне скульптуру, а мне досталась задача её оживить. Шемякин – художник, который смог сделать из артиста подвижное гротескное существо.

— Может ли искусство противостоять массовой культуре?

112322.jpg— Бороться не имеет смысла. Нужно создавать более интересное поле. Театр и танец стали слабее, поэтому люди находят в интернете больше ритма и энергии, чем на сцене. Театр в этом смысле проигрывает. Нужно работать круче, сильнее, мощнее, и тогда народ пойдёт. Ведь в интернете сидят дети, подростки, и за них нужно бороться: создавать виртуальное пространство нового искусства, заходить с «чёрного хода». Или создать систему защиты, которая отстранит человека от компьютера: отправил письмо, и, как говорится, на этом интернет закончился. Над этим сложным проектом уже около 15 лет работают в Норвегии, США, Швеции.

— Почему именно в Воронежской академии искусств решили давать мастер-классы и поработать с молодёжью?

— Дело не в столичности, а в том, где интереснее. Люди ищут правильные места. Мой друг Эдуард Бояков, который в Воронеже учился, а недавно стал ректором, предложил преподавать. Я согласился.